Александр Колючий – Кукловод: Второй оператор (страница 6)

Собака.

Я остановил машину.

Двигатель работал на холостых, мелко дрожа. Стрелка тахометра плавала возле восьмисот. Катя спала, привалившись виском к стойке.

Собака была. Я это знал. Большая, чёрная с рыжими подпалинами, немецкая овчарка, отцовская, но ходила за мной. Спала у меня в ногах, пока я не съехал из поместья. Я помнил вес её головы на своём колене. Помнил, как она стучала хвостом по паркету — три удара, пауза, три удара.

Клички не было.

Я проверил остальные одиннадцать пунктов. Все на месте.

Я поднял глаза на зелёную сетку перед собой и просидел так секунд сорок.

Три секунды на дорожном знаке. Десять секунд на дохлом дроиде. Тринадцать секунд суммарно, полтора килобайта мусора и двести двадцать километров чужих обочин.

Тринадцать секунд стоили мне собаки.

Значит, гипотеза первая неверна. Дело не только в объёме. Механизм срабатывает и на малых нагрузках, просто берёт кусок поменьше.

Значит, лимита не существует. Существует только счёт, который открыт и будет расти при любом раскладе.

Я поехал дальше.

Катя проснулась на рассвете.

Рассвет здесь был условным: туман из чёрного стал молочным, и всё. Она села, потёрла лицо ладонями, поморгала. Оптика правого глаза жужжнула, перефокусировавшись.

— Сколько прошли?

— Шестьдесят два километра. Мы у старой насосной, дальше развилка и подъём.

— Ты не спал.

— Нет.

Она посмотрела на приборы, потом на меня. Задержала взгляд.

— У тебя опять кровь была.

— Не было.

— У тебя воротник в крови, Леша.

— Это со вчера.

Она помолчала. Потом полезла в карман, достала тетрадь и карандаш и положила себе на колено.

— Ты лазил в сеть, пока я спала.

Утверждение, не вопрос.

— Дважды, — сказал я. — Три секунды и десять. Контролируемо.

— И?

— Испытание прошло штатно.

— И? — повторила она.

Я вёл машину и смотрел на зелёную сетку. Можно было соврать. Экономия времени, экономия нервов оператора, никакого ущерба для задачи.

Я не соврал. И до сих пор не могу внятно объяснить почему.

— У меня была собака, — сказал я. — Отцовская овчарка. Чёрная с рыжим. Я помню её вес, помню, как она стучала хвостом. Кличку не помню.

Карандаш скрипнул по бумаге.

— За тринадцать секунд?

— За тринадцать секунд.

Она дописала строку. Я скосил глаза: «Собака. Овчарка, чёрная с рыжим. Отцовская. Спала у него в ногах».

— Клички я не знаю, — сказала она. — Ты мне её не говорил.

— Уже не скажу.

Она захлопнула тетрадь и повернулась ко мне всем корпусом.

— Всё. Новые правила.

— Правила уже есть. Я их вчера озвучил.

— Твои правила — дерьмо. Твои правила — это ты сам себе разрешаешь и сам себя останавливаешь. Вчера ты сам себе разрешил четыре минуты. Сегодня ты сам себе разрешил тринадцать секунд, пока я дрыхла. Знаешь, как это называется?

— Скажи.

— Это называется — бухарик в подвале сам себе наливает.

Я промолчал.

— Я хочу право тебя выдёргивать, — сказала она. — Физически. Бить по щекам, вкалывать стимулятор, что угодно. Без спроса.

— Нет.

— Почему?

— Потому что резкий разрыв контакта на середине операции — это откат по всей нервной системе. Ты не видишь, в какой я фазе. Выдернешь не вовремя — получишь меня в судорогах с прикушенным языком, а в худшем случае — с необратимым. Ты не оператор. Ты не знаешь, что смотреть.

— Так научи!

— Этому учат три года.

— У нас нет трёх лет! — она ударила ладонью по торпеде. — У тебя вчера собаку сожрало! У тебя старик из головы вылетел за одну ночь! Через месяц ты меня не вспомнишь, и что я тогда буду делать? С кем я буду разговаривать? С железкой твоей?

Я сбросил скорость и остановил машину.

Развернулся к ней.

— Слушай сюда. Один раз.

Она замолчала.

— Я не собираюсь с этим жить, — сказал я. — Я собираюсь это чинить. Это не приговор, это неисправность. У неисправности есть механизм, у механизма есть причина, у причины есть решение. Двадцать лет назад я решал ровно эту задачу для операторов боевых каркасов и решил её. Значит, решу и сейчас.

— А если не решишь?

— Решу.

— А если нет, Леша?

Я смотрел на неё.

Бледное лицо, заострённые скулы, растрёпанный узел на затылке. Синяк на скуле, который сошёл ещё не до конца. Живой глаз — карий, злой, мокрый. И оптика справа, которую я сам ей ставил и которая сейчас смотрела на меня моим же кодом.

— Тогда твоя тетрадь станет единственным местом, где я существую, — сказал я. — И тебе придётся читать её мне вслух.

Она открыла рот и закрыла.