Александр Колючий – Кукловод: Второй оператор (страница 3)

— Сторож. Диагностика.

«Давление сто шестьдесят на сто. Пульс сто двенадцать. Зафиксирован разрыв капилляров носовой полости. Температура коры повышена на один и четыре. Рекомендация: покой».

— Сколько я был вне контакта?

«Четыре минуты двенадцать секунд».

Четыре минуты.

Я держал поток семь секунд. Остальные четыре минуты мой мозг что-то делал. Что-то, чего я не помню.

Я запустил внутреннюю проверку. Быстро, по верхам. Данные из сводки на месте: «Молот-9», нерентабельность, четырнадцать суток. Карта на месте. Маршрут на месте. Схема аналогового моста, который мы собрали из платы гражданского дрона, на месте — до последнего контакта, до последней капли припоя.

Технический слой цел.

Я пошёл глубже.

И упёрся в пустоту.

— Катя.

— Что? — огрызнулась она, не поворачиваясь.

— Где мы были до этого?

— В смысле?

— Перед выездом. Последняя точка. Где мы ночевали.

Она затормозила. Медленно повернула голову.

— В гараже, — сказала она осторожно. — Мы вышли оттуда два часа назад.

— В чьём гараже?

Тишина.

Я видел, как у неё расширился зрачок живого глаза. Как оптика правого коротко жужжнула, перефокусировавшись с дороги на моё лицо.

— У Вонга, — сказала она. — Леша. У Вонга. Старик. Механик. Китаец. Он тебе рубашку расстёгивал, потому что у тебя пальцы не работали. Он тебе экзоскелет паял шесть часов. Он с тебя денег не взял.

Я слушал.

Гараж я помнил. Высокий потолок, люминесцентные лампы, идеальный порядок на верстаках, гидравлический пресс в углу, токарный станок, лебёдка на рельсе. Помнил запах жжёной канифоли. Помнил душевую кабину, сваренную из ржавого железа, и деревянную решётку под ногами. Помнил ледяную воду и кусок технического мыла, пахнущего щёлочью.

Помнил схему на мониторе. Помнил номера деталей. Помнил, что температуру пайки пришлось сбавить до двухсот шестидесяти, иначе поплыл бы кристалл.

Человека не было.

Там, где должен был стоять человек, была дыра с ровными краями. Не забывание. При забывании остаётся ощущение, зацепка, край, за который можно потянуть. Здесь края не было. Здесь не было даже понимания, что чего-то не хватает, — пока мне на это не указали.

Стёрто чисто. Как выжигают сектор.

— Ты издеваешься? — тихо спросила Катя.

— Нет.

— Ты серьёзно его не помнишь.

— Я помню его гараж, — сказал я. — Я помню его инструмент, его оборудование и качество его пайки. Я не помню его лицо, его голос и его имя.

Она смотрела на меня.

— А меня? — очень тихо.

— Тебя помню.

Она выдохнула.

Рано выдохнула. Я не стал говорить ей, что проверил это в первую очередь. Через две секунды после того, как понял, что́ произошло. До карты, до маршрута, до сводки Корпорации.

Дальше я считал.

Холодно, по фактам, потому что паника — это лишняя нагрузка на сердечно-сосудистую систему, а моё сердце сегодня уже работало на пределе.

Факт первый. Я нырнул в сеть на четыре минуты и вышел с дырой в биографической памяти.

Факт второй. В Лаборатории я тоже нырял. Много и глубоко. И каждый раз после этого болела голова, шла кровь, а Сторож рапортовал о перегрузке коры. Тогда я списывал это на адаптацию. На то, что новые нейронные мосты горят под нагрузкой, потому что они новые.

Факт третий. Технический слой не пострадал ни разу. Ни одной формулы, ни одного протокола, ни одной строчки кода я не потерял.

Вывод напрашивался сам.

Мозг — носитель конечного объёма. Когда мне требуется место под поток, система освобождает его. Не случайно и не хаотично. Она выбирает то, что реже всего запрашивается и меньше всего влияет на решение текущих задач.

Она чистит балласт.

Лица. Имена. Люди.

Я откинулся на подголовник и смотрел, как дворники размазывают воду по бронестеклу.

Это надо было чинить.

Не терпеть, не обходить — чинить. Двадцать лет назад, когда мы обкатывали первые версии интерфейса, у нас была ровно такая же проблема с операторами. Мозг под пиковой нагрузкой сбрасывал периферию. Мы тогда писали демпферы, ставили ограничители, резали пропускную способность вдвое — лишь бы пилот после боя мог узнать собственную жену.

Значит, решение существует. Я его уже однажды находил.

Я помню эти совещания. Я помню, как орал на отдел за каждый лишний процент нагрузки. Помню запах кофе в переговорной и то, как гудела вентиляция.

Забавно.

Я не помню ни одного лица с тех совещаний.

— И что теперь? — спросила Катя.

— Теперь я это лечу.

— Как?

— Пока не знаю. — Я вытер остатки крови с губы. — Но механизм понятен, а раз механизм понятен, он поддаётся правке. Мне нужен нормальный носитель, нормальная диагностика и человек, который разбирается в нейроинтерфейсах не хуже меня.

— И где ты такого возьмёшь?

— В «Заслоне». Он сам меня туда позвал.

Катя хмыкнула.

— А если он тебя туда позвал как раз за этим? Чтобы посмотреть, как ты себя по кусочкам стираешь?

Хороший вопрос. Я его уже задавал себе.

— Тогда мы это выясним, — сказал я. — А пока — правила. Первое: я не лезу в сеть без необходимости. Второе: каждое погружение я обосновываю заранее вслух, чтобы ты слышала. Третье: ты держишь время и выдёргиваешь меня по истечении лимита.

— Каким лимитом?

— Десять секунд.

— А сегодня сколько было?