Александр Колпакиди – Прометей № 5. Смерть Ленина (страница 49)
За неделю до взятия Ижевска другую часть арестованных тоже отвели к военному отделу и выстроили для расстрела. Однако так как красных удалось на время отогнать, расстрел отменили, и арестантов грубо запихнули в четыре одиночные камеры, где содержалось по 10–12 человек. На следующий день явились Яковлев и Бекенеев с Ошурковым, которые тщательно переписали все камеры, параллельно избивая заключенных. Особенно плохо пришлось новоприбывшим пленным красноармейцам, на которых не было живого места. Порядки здесь оказались еще более садистскими: «Всех арестованных они били обыкновенно плетьми со свинцом на концах, а также рукоятками револьверов. Избивали так, что на спине вплоть до пяток нет того места, что бы не было избито… Порядок был таков, всех, только кого приведут, то прежде чем посадить в камеру, то в комендатской основательно изобьют и, как говорится, снимут материнскую рубашку, а потом уже притащут в камеру. Но если нет новых, то берутся за старых, для этой цели у них был фельдшер, который ходил по камерам и смазал избитые спины ёдом, между прочим спрашивал, кто когда был избит, и записывал себе в книжку фамилии, кто совсем не битый и кого ещё можно бить. Эти сведения представлялись коменданту, а там уже и распределяли в порядке очереди для ночных зверских работ»[459]. Вскоре заключенных военного отдела перераспределили. Часть растащили с избиениями по трем камерам, часть увели, а в освобожденную камеру № 1 стали приводить сильно избитых пленных, объявив эту камеру «больной»[460].
7 ноября, накануне бегства, охранники предприняли попытку уничтожить большинство арестованных, однако она была сорвана групповым побегом. Об этом сохранился целый ряд воспоминаний заключенных камеры № 3 военного отдела. В их числе были А. Софронов, А. Клячин, Морозов, Петров и неизвестный латыш.
Как они вспоминали, днем снаряд красных разорвался прямо во дворе военного отдела. После паники повстанцы опомнились, вывели несколько заключенных из каждой камеры и стали расстреливать их прямо под окнами. При этом был отпущен единственный человек – пленный офицер, которому заявили: «Мы офицеров не расстреливаем!». Но видимо, этот способ расправы показался охранникам слишком медленным. Спустя полчаса после относительного затишья они стали убивать заключенных прямо в камерах. Для этого они стреляли через окошки, бросали гранаты, а потом входили в помещения и добивали оставшихся.
Все эти действия повстанцев показывают не только обостренную жестокость, но нервный страх конвоиров перед собственными заключенными – ведь их было гораздо больше и они могли оказать сопротивление немногочисленной охране. И действительно, сопротивление было оказано.
Услышав звуки расправы, заключенные третьей камеры спешно вооружились всем, что у них нашлось под рукой: «Нас человек 5, вооружились кто чем: Клячин – солью, чтоб при открытии камеры сразу кинуть в глаза палачам, Сафронов – вьюшкой от трубы, Моро[зо] в – бутылкой, а весь избитый матрос Петров – лежал у самых дверей, тоже чтоб хотя за ноги поймать». Трое конвоиров во главе с Ошурковым зашли внутрь и после короткой схватки тут же были убиты. Пленники оказались в коридоре – теперь у них были два револьвера, винтовка и шашка. Освободив выживших пленников последней камеры № 4, они захватили в канцелярии еще четыре винтовки без затворов и разгромили помещение. Выскочив на улицу, они легко разоружили пять часовых, оказавшихся пьяными, причем некоторые сами же с охотой отдали свое оружие. Однако тут к отделу поспешило подкрепление из отборной части добровольцев. Освободившиеся скрылись в здании и недолго отстреливали. Но сопротивление было бесполезно. Тогда по совету собственных же пленников им удалось пройти через весь двор, заполненный войсками, в общую камеру, держа пленных как заложников на прицелах револьверов. В конце этого напряженного пути они перепрыгнули через забор и спаслись от расправы[461].
Когда арестованные вбежали в общую камеру, многие приветствовали их криками, думая, что это освобождение их красными. Начались крики, сильное волнение, заключенные стали выламывать окна, прыгать на штыки повстанцев внизу, завязывать с ними драку. Караульная рота параллельно открыла огонь по окнам, а заодно быстро оцепили здание вооруженными солдатами, которые залегли напротив всех выходов. Войти внутрь, однако, они не решались. Обстановка была драматичная. Наступила ранняя темнота, но тюрьму хорошо освещал пожар Колпаковского кожевенного завода. Внутри камеры от огня было человек 10–15 раненых и с полдесятка убитых. Конвоиры долго не решались войти внутрь переполненной тюрьмы. Наконец на переговорах они потребовали отдать оружие и зачинщиков бунта, угрожая перестрелять всех поголовно. На просьбы арестованных оказать помощь раненым цинично было отвечено, что завтра «вылечат» всех[462].
Как вспоминали эти зачинщики-большевики, если бы не тьма и неразбериха, их и впрямь могли бы выдать, так как среди разнородных арестованных не было единства. После получения ультиматума в камере поднялся необычный шум и гам, одни кричавшие защищали зачинщиков, другие требовали выдать их, не желая погибать. Воспользовавшись темнотой, беглецы спрятали под пол трофейное оружие и раненого в руку товарища Клячина, а сами вылезли через разбитые окна. С трудом они проползли через палисадник напротив здания и вдоль стены по двору мимо караульного помещения, где едва успели оглушить часового и, вскочив на ноги, сбежали прямо пулями всполошившейся охраны. Добравшись до Михайловской площади, спасшиеся разбежались по городу. Сафронов с товарищем-латышом, сильно уставшие и голодные, скрывались на огородах и частном сеновале целых два дня, и только рискнув явиться на квартиру к бывшей хозяйке, узнали, что город занят красными. Клячин тоже, пролежав почти день под половицей, вылез в опустевшую общую камеру, где с удивлением узнал то же самое. Сразу после этого бежавшие пришли к красному командованию[463].
В Воткинске заключенным повезло меньше – большинство их них было уничтожено. Однако с 11 ноября воткинцы начали эвакуацию, и им было уже не до убийств. Как и в Ижевске, в итоге часть заключенных была самовольно отпущена караулом. Так, рабочий Н.Г. Туров вспоминал, что их «люк» освободила караульная команда А. Капустина перед приходом красных[464].
Однако всем остальным баржевикам пришлось бежать самим. По воспоминаниям рабочего Я.И. Меньшова, 11 ноября, в день отступления из Воткинска повстанцы вывели их из «люков» и набили в жилые каюты на корме и носу, где пришлось лежать в два ряда. В щели было видно, что охрана ушла к вокзалу для эвакуации, а вскоре остатки забрал отходивший с войсками поезд. Осознав, что охраны нет, заключенные с трудом выбрались с помощью протиснувшегося наружу 14‑летнего мальчика, который смог открыть запертый люк[465]. По другим сведениям, за два дня до прихода красных в Воткинск, в городе уже были слышны бои и повстанцы начали эвакуацию, поэтому часть баржевиков смогла в ходе бунта обезоружить караулы и освободиться. Некоторые из них, обстреляв из трофейных винтовок пароход с баржей отступающих на заводском пруду, побрели через деревни к своим[466]. Не всем беглецам удалось спастись: «…часть их попряталась в полях под скирдами, часть по лугам в сене, и в последствии были найдены или околевшими с голода и холода, или полумёртвыми, некоторые из бежавших были пойманы и заколоты на месте отступающими бандами»[467]. По некоторым воспоминаниям, побег оставшихся баржевиков их спас – вскоре к баржам подошла подрывная команда, которая должна были их взорвать и утопить, но опоздала[468].
Какова же была численность пострадавших? По ранним советским сведениям, арестованных в Ижевске и Воткинске содержалось примерно по 3000 чел. и около 1 тыс. в Сарапуле[469]. Неизвестно, насколько эти оценки справедливы. Поименный список пострадавших, несмотря на попытки (данные собирались для выплаты пособий пострадавшим), составить не удалось, так как судьбу большинства репрессированных установить было уже нельзя. Подобные списки в итоге очевидно неполные. Так, хотя в Сарапуле, согласно воспоминаниям самих же жертв, содержалось более 800 человек (из них на барже до 600), в 1930‑е годы советские власти смогли точно установить список только на 403 баржевика, при этом туда даже не попали некоторые известные личности вроде П.А. Красноперова[470]. В Ижевске был составлен крайне неполный список на 286 арестованных из числа арестованных в мастерских, из них убитыми зарегистрировано всего 16 чел. В списке 1926—27 гг. убитыми значатся уже 36, причем минимум трое из них умерли после восстания по другим причинам[471]. Между тем, при занятии Ижевска красные освободили до 500 заключенных[472]. Разумеется, такие данные не могут быть исчерпывающими.
Более точны сведения об убитых. По сообщению члена РВС 2‑й армии Г.Я. Сокольникова, в Воткинске было убито 300 человек. Ту же цифру дали позднее местные коммунисты[473]. Есть и более высокие оценки – что за 3 месяца было убито 700 чел. или даже более 1 тыс.[474], но все это явное завышение. В Сарапуле из более 800 арестованных было убито до 50. На баржу увезено 600, спаслось 432 – причем больше сотни убито – в ходе «процеживания» 16 октября. Десятки, если не сотни жертв были в Ижевске. Так, по некоторым данным, в день взятия красными Ижевска было расстреляно до 50 чел., а 19 заколоты в сараях, где помещались заключенные[475]. В. Сергеев, писавший в 1920‑е работу по архивным данным, считал, что в Ижевске было около сотни убитых[476]. Одно только это дает цифру в 500–600 человек.