Александр Колпакиди – Прометей № 5. Смерть Ленина (страница 48)

1) Партия коммунистов, максималистов и анархистов захватила в России власть силою и не допустила созыва Учредительного Собрания;

2) Те же партии и лица им сочувствующие признали огромную часть населения Российского Государства вне закона и применяли и применяют к ним меры возмутительного насилия и сплошной террор;

3) Все политические партии стоящие правее партии коммунистов подлежат по их мнению уничтожению. Та же участь должна постигнуть по их мнению буржуазию и большую часть интеллигенции (офицерство, чиновничество и даже учащиеся высших и средних учебных заведений);

4) Для исполнения своих преступных намерений, коммунисты и присные с ними затеяли кровопролитную гражданскую войну, создав наемную армию из преступных элементов всех наций мира»[440].

Понятно, что данные преступления ни в одном кодексе не содержались. Из всего этого видно, что если бы Красная Армия не успела освободить Ижевск, заключенным грозило бы массовое убийство под лицемерными оправданиями, на которые был щедр Юрьев.

Причем сразу после его назначения уполномоченный Евсеев поддержал политику ужесточения и предписал следственной комиссии в три дня разделить заключенных на три группы: «К первой группе должны быть отнесены попавшие под арест случайно, безо всяких к тому оснований; ко второй группе арестанты, преступность коих сомнительна, и к третьей группе арестанты, виновность коих сомнений не возбуждает». Первую группу было предписано освободить сразу, вторую постепенно, «по истребовании залога или поручительства». А третью – переместить, согласно приказу Юрьева, в плавучую тюрьму[441]. Это была уже третья сортировка за третий месяц.

После назначения Юрьева заключенные действительно быстро почувствовали ужесточение режима. Один из них, содержавшийся в городской управе, вспоминал: «Отношение к нам арестованным изменилось. В сентябре камеры не запирались, а в последних числах октября стали запирать. Свидания не разрешают, по ночам начинается расправа, врываются в камеры пьяные, тычут некоторым зуботычину, уводят с собой и больше не возвращают. На пруду стали делать баржу для арестованных»[442]. Так выполнялся приказ Юрьева от 26 октября: «Арестованные большевики гор. Ижевска во время переворота занимают, оказывается, чуть ли не лучшие помещения в городе, содержатся не так, как они этого заслуживают». Далее Юрьев приказал соорудить баржи на заводском пруду, а режим «для арестованных большевиков и прочего уголовного сброда, продающего Россию и русских граждан немецким варварам» сделать соответственно «режиму каторжников, содержащихся в каторжных тюрьмах за тягчайшие виды преступлений». Свидания и прогулки им были запрещены. «В данном деле товарищи комиссары найдут во мне верноподданного слугу и точного исполнителя их рецептов», – глумливо подытожил он[443].

Этих лицемерных жестокостей Юрьеву было мало. Вскоре по примеру своих воткинских расправ, прикрытых обманом, он провел аналогичную и в Ижевске. 28 октября он издал приказ, в котором объявлял, что якобы при приближении противника, среди арестованных при Военном отделе возникли беспорядки: «На точном основании Гарнизонного устава и согласно данных мною на этот счет инструкции», караульный начальник заколол штыками 19 человек, за что ему была объявлена благодарность. Было предписано сообщить об этом всем заключенным[444]. Конечно, как признавал на следствии в ГПУ комендант Г.Г. Коневский, «никакого бунта не было и это со стороны штаба… было провокацией»[445]. А вскоре 2 ноября 1918 г. все свидания с арестованными были запрещены[446]. Таким образом желанная изоляция, дававшая возможности для бессудных расправ, была достигнута.

В рамках этой политики некоторую часть важных заключенных перевели из Заречного правления в здание Совета, поближе к штабу, тем более что многие оставшиеся социалисты из здания уже разъехались. Там едва ли не каждый день узников подвергали повальному обыску, для чего выводили все камеры в коридор и строили в две шеренги, а потом отнимали все понравившееся: «Мы даже не имели права при себе держать иголку с ниткой, и это отбирали. У кого окажется карандаш или какие записки, тому обязательно мордобитие…». В этой озлобленности были хорошо видны напряжение и нервный страх повстанцев из-за быстрого продвижения красных к городу. Особенно охрана нервничала во время созыва мобилизованных по заводскому свистку на площадь перед Советом. В такие часы заключенных укладывали на пол и запрещали им даже шевелиться и разговаривать, а в дверях их на прицеле держало несколько часовых[447]. Без сомнения, это делалось, чтобы заключенные не вздумали поднять бунт или начать агитировать собравшихся.

Озлобление и нервный страх видны в самом жестоком приказе Юрьева, который он издал 5 ноября, когда красные подходили к Ижевску: «Пусть арестованные молят бога, чтобы мы отогнали красных. Если красные приблизятся к городу ближе, чем на 3 версты, то арестантские помещения будут закиданы бомбами. В камерах должно быть полнейшее спокойствие; при малейшей попытке к бегству часовым приказано без всякого предупреждения стрелять. Нарушивших в чём-либо порядок выводить во двор и прикалывать»[448]. Этот приказ был старательно оглашен заключенным прямо в камерах. В ту же ночь было убито 19 человек[449].

Как и в Ижевске, еще более обострился террор в Воткинске. На озлобление повстанцев повлияла и попытка побега 11 октября заключенных одной из барж. Во время привычного выпуска на воздух они попытались массово сбежать, но это удалось далеко не всем. Заключенный И.А. Куликов вспоминал: «Многих поймали часовые, которые были посланы по городу ловить убежавших из баржи. Указывали квартальные, где сохраняются убежавшие, тех ловили и уводили в штаб, а там убивали. Некоторые товарищи скрывались в банях. Товарищ Мезенцев Ник. Мих. и ещё бывшие с ним два товарища, на них указали. Квартальный того квартала увёл их в штаб и там их искололи штыками»[450]. После этого повстанцы максимально усилили меры контроля. Оставшихся жертв рассадили поплотнее в баржах и окончательно перестали выпускать[451].

Свидания были категорически запрещены. Для прерывания связи с городом на берегу возле барж был выстроен дощатый забор с двумя отверстиями, через которые принимались передачи. А расправы стали вершиться прямо на берегу. Сохранились подробные рассказы об этом: «Среди поленниц дров выкапывали глубокие ямы. Через каждую яму-могилу перекидывали доску. На доску вставал узник-баржевик, а по краям ямы-могилы стояли палачи и кололи штыками свою жертву до тех пор, пока баржевик замертво не сваливался в яму на трупы заколотых раньше его. За убитым на доску становился следующий….Потом как-то после гражданской войны мне рассказывал один человек (насильно взятый белыми в 1918 году для охраны барж), что один раз белые нескольких узников-баржевиков уколами штыков прогнали сквозь строй… Были случаи, когда из ям-могил, из-под трупов, лежащих в ямах, вылезали не до смерти убитые баржевики»[452]. Среди таких выживших был большевик О. Вяткин, который 9 ноября выбрался из-под тел и с трудом добрался до своих родителей. По его воспоминаниям, расправой руководил лично Юрьев[453].

В последние дни пребывания в Воткинске повстанцев убийства следовали планомерно, партия за партией, с целью уничтожить как можно больше людей. Страшная правда, открывшаяся после извлечения останков возле поленниц, поразила многих. Очевидец Луппов так описывал свои впечатления: «Вот тупик между тремя поленницами, вырыта небольшая яма и около нее груды скорчившихся трупов со штыковыми и резаными ранами. Очевидно, их уже не расстреливали, а просто прикалывали, даже не до смерти, оставляя возможность мучиться и страдать. Большинство убитых лежат со скрученными назад руками, перевязанными в локтях. Другой тупик, другая груда таких же скорчившихся трупов… Новый тупик, лежит полураздетая женщина. Таких закоулков, таких тупиков я осмотрел до десятка и везде одна и та же картина жестокости и бесчеловечности… Зверское озлобление – и больше ничего, но оно, однако, навсегда останется самым темным, мрачным пятном на руководителях Воткинского белогвардейского восстания…»[454]. Известны случаи, когда на телах убитых насчитывалось до 80 колотых ран[455].

Последняя казнь воткинских баржевиков состоялась 10 ноября, всего за два дня до прихода красных. Ночью был выведен ряд заключенных, как обычно, заколотых штыками. Находившиеся в баржах отлично слышали все происходящее. По их свидетельству, расправой руководил лично Юрьев, который заявил жертвам: «Из-за вас 800 офицеров арестованы в Москве, ни одному гаду коммунисту не будет пощады, коли их»[456].

Наконец наступил крах восстания. 8 ноября Ижевск был занят красными. По-разному сложились накануне судьбы арестованных. 7 ноября арестованных в здании городской управы было приказано эвакуировать, однако они убедили начальника милиции города Кудрина остаться с ними в камере. Когда красные прорвались к городу, начальник караула хотел расправиться с пленниками. Но часть рабочих-караульных перешла на их сторону, поэтому остальным пришлось бросить оружие и скрыться[457].

Часть заключенных Заречного правления по приказу коменданта города Шабалина повели в военный отдел к исполкому. Так как красные обстреливали город из артиллерии, их увели сначала к дому коменданта, а потом к Березинскому чугунолитейному заводу, где к ним присоединилось ещё до 100 арестованных из Совета. Здесь их выстроили у забора, и прибывший Шабалин дал приказ: «Завести арестованных вовнутрь завода Березина и заколоть». Однако командир конвоя, у которого среди арестованных было много земляков, рискнул ослушаться и убедил начальство увести арестованных дальше. Поздним вечером их увели из Ижевска и уже ночью привели в д. Ярушки, а через день-три в с. Июльское. Идти пришлось полуголыми, босыми и измотанными в холодную погоду, разрозненными группами, посреди дороги, заполненной отступающими войсками, штабами, беженцами и т. д. В этих условиях контроль над арестованными ослаб до минимума, и их от побега удерживала больше собственная измученность. Повстанцы были и сами настолько деморализованы и растерянны, что в конце концов полулегально отпустили часть арестованных, а некоторые из них просочились обратно сами. Показательно, что это удалось даже несмотря на присутствие рядом членов штаба и вчерашних палачей этих жертв[458]. Однако остальные были доведены до Воткинска и пристани Галево, где их посадили в баржи.