Александр Колпакиди – Прометей № 5. Смерть Ленина (страница 46)
Палачи не особенно скрывали от пленных, что предполагают уничтожить и саму баржу – взорвать или сжечь. На счастье заключенных, на следующий день их спасла советская флотилия под руководством Ф. Раскольникова. Выдав себя за белых, она увела баржу с конвоем в Сарапул, где баржевики были освобождены, а конвоиры расстреляны. Командованию армии Раскольников доложил о спасении 432 чел.[401]
Весь этот контингент арестованных в Ижевске, Воткинске и Сарапуле регулярно пополнялся за счет арестованных по всей территории восстания, а также военнопленных. Арестовывали также и сочувствующих, и родственников. Так, в Ижевске были арестованы отец, две сестры и 16‑летний брат И.Д. Пастухова. В Воткинске – отец заместителя председателя Воткинского Совета К.А. Казёнова, а потом и его 18летняя сестра, которая пыталась передать брату пистолет в запеченном хлебе. В Сарапуле оказались под арестом отец, жена, сестра и 12‑летний брат военкома И.С. Седельникова, других коммунистов[402].
В связи с этим следственной комиссии пришлось провести классификацию заключенных. В первой половине сентября арестованные были разделены на три группы: в первую вошли самые активные коммунисты, во вторую рядовые, в третью максималисты, анархисты, пленные и прочие[403]. Как мы видели, после этого расстрелы только усилились. Часть арестованных, правда, освободили, но по факту они тоже не оказались на свободе. Согласно решению «контрольно-конфликтной комиссии фронтовиков» было приказано не принимать их на заводские работы, а направлять через Инспектора пехотных частей в рабочие отряды. Такая же участь была уготована и перебежчикам на сторону ижевцев[404]. Видимо, это и впрямь соблюдалось. Известно, например, что благодаря этому в обоз повстанческой армии попал питерский рабочий В.А. Гаврилов, который сдал свой максималистский отряд учредиловцам[405].
Даже несовершеннолетние отпускались из армии повстанцев, но не из тюрем. Среди таких жертв известен Шура Бабиков – сын большевика Камбарского завода. Несмотря на молодой возраст (всего 11 лет), он был горячим сторонником революции и создал свою детскую дружину. 28 октября он был убит со многими другими арестованными в с. Карманово. Вместе с ним под арест попали его родители и две сестры, причем отец был убит на сарапульской барже[406]. Двум подросткам из Воткинска повезло больше – 16‑летний пулеметчик отряда коммунаров Шура Феденёв и один из организаторов союза молодежи Шаровьёв были заколоты штыками 9 ноября у барж, но выжили. С трудом выбравшись из-под груд тел, они ушли от могил и спрятались в городе. Феденёву удалось выздороветь и вернуться на фронт, Шаровьёв позднее от ран умер[407]. Казнены были также член первого комитета Союза молодежи Петя Ежов и его секретарь Зина Зорина, работавшая машинисткой в парткоме большевиков, и один из организаторов Союза, Тараканов[408].
Параллельно для демонизации большевиков выпускалась масса литературы, в которой они обличались как немецкие наемники и массовые убийцы и изображались озверелой толпой недочеловеков, желающих уничтожить завод и его жителей. Так, перебежчик Дементий Килин сообщал: «Ряды белых редеют с каждым днем. Кулаки ведут агитацию, говоря, что те которые находятся в руках белых, хотя бы и в качестве мобилизованных, будут расстреляны. …В деревнях царит полная растерянность. Усиленно распространяются провокационные слухи о зверствах Красной Армии и о том, что в рядах… находятся немцы, которые не щадят ни детей, ни женщин»[409]. Германофобия в традициях Первой мировой настолько сильно культивировалась, что именно по причине «участия немцев» на стороне большевиков штаб армии уволил директора и заведующего электростанцией, немцев Вильма и Гарша[410]. Остальные «инородцы» тоже были в зоне риска. 11 сентября на основании приказа Юрьева еще до «легального» введения смертной казни были расстреляны взятые в плен на Бабкинском участке два китайца[411].
К тому времени в связи с ухудшением экономики и приближением красных социальная база власти стала стремительно размываться, а это только провоцировало новые аресты недовольных. Тем более что практически каждый приказ новой власти заканчивался угрозами наказать неподчиняющихся «по всей строгости», «по законам военного времени», «по условиям создавшегося положения», «объявить врагом народа», «привлечь к ответственности», «подвергнуть аресту и задержанию» и т. д. А кроме ареста других мер воздействовать на недовольных уже не оставалось. К концу восстания арестовать могли просто за «опасный» разговор или жалобы женщин на рынке на тяжелую жизнь[412]. В итоге большинство арестованных накануне краха восстания составляли именно такие случайные жертвы, арестованные «по подозрению», которые находились в заключении по месяц и более[413]. Изредка среди жертв встречались даже эсеры и меньшевики. Так, один очевидец вспоминал про эсера Николая Шерстниковского, арестованного за агитацию против войны[414].
В этом отношении выделяется история с убийством Банниковых. По информации газеты «Ижевская правда» от 25 декабря 1918 г., повстанцы искали в д. Болгуры некого Банникова и, не найдя, арестовали всех найденных Банниковых – 26 человек. Доставив их в город, они их долго и жестоко истязали, в конце концов прикончив. Газета «Борьба» от 2 декабря 1918 г. на материалах ЧК 2‑й армии излагает похожую историю расправы над арестованными жителями Болгур, среди которых было много Банниковых. Но в ее изложении убитые 20 человек были в основном членами комбеда, один – левым эсером. Эта история вполне резонно вызывает сомнения. Решив опровергнуть ее, ижевский краевед Е. Ренёв нашел метрические записи Троицкой церкви, по которым значатся убитыми в военном отделе 16 убитых крестьян д. Болгуры, из них 11 действительно Банниковы, причем убиты они за разные дни. Также Ренёв нашел два сходных воспоминания арестованных, что Сорочинским было убито несколько однофамильцев с. Болгуры «по приговору общества» и список этих 22 жертв, составленный в 1920‑е гг.[415] Таким образом, по факту Ренёв доказал, что массовая расправа над группой Банниковых имела место, хотя по понятным причинам свидетелям она запомнилась в крайне искаженном виде. Ссылка на приговор общества, разумеется, обманывать не должна – мы уже видели, как фанатичные антисоветские элементы, изначально настроенные на жестокий террор против своих врагов, инициировали или просто подделывали одобрение расправ.
Более того, это никак не отменяет того, что иногда среди жертв действительно были и непричастные к большевикам крестьяне. Так, один из воткинских арестованных был свидетелем жалобы в контрразведку крестьян д. Артимоны. Они рассказали, как к ним приехал отряд пьяных «фронтовиков», провел обыски, отобрал несколько тысяч рублей и, объявив обысканных большевиками, расстреляли их за околицей села[416]. Сколько было таких жертв – конечно, узнать теперь уже нельзя.
Но важно и то, что постепенно террор начал охватывать даже свою главную опору – армию. Причиной этого была растущая в повстанческих рядах деморализация и развал, вызванные поражениями на фронте и невозможностью добыть ресурсы для многочисленных повстанцев. Тем более что первоначально меры против нарушителей дисциплины в армии были очень мягкими, так как репрессивного аппарата для солдат не было. На заседании 23 августа исполкома, штаба армии и представителей Союза фронтовиков было решено указать солдатам самим следить за состоянием армии, а ротным командирам вести агитацию. Для разбора дел нарушителей дисциплины было решено создать конфликтную комиссию из представителей фронтовиков из 4 человек. Сам исполком 22 августа вместе с представителями фронтовых частей постановил: «Впредь до сформирования полков нужных Ижевску для защиты, никаких судов не создавать, а ограничиваться тем постановлением… от 18 августа, по которому лица дезертирующие или нарушающие общие установленные правила лишаются содержания за те дни, а кроме того подвергаются общественному порицанию». Следить за этим должен был штаб армии, получая сведения от ротных командиров с тремя подписями солдат[417].
Понятно, что этого не могло хватить надолго. Сведений о принудительной мобилизации, дезертирстве, а иногда сдаче в плен хватает даже для первых, самых благополучных для восстания недель, когда повстанцы намного превосходили по духу красных. Так, 9—11 августа небольшой отряд ижевцев в Больше-Норьинском пытался проводить переговоры о перемирии с противником, уверяя, что он только против своего Совета, и даже посылал делегатов в Сарапул[418]. Прямо во время боев под самым Ижевском 18 августа отряд в 1500 ижевцев проводили переговоры о сдаче, говоря, что «им воевать незачем и их гонят силой»[419]. Красных пришлось отгонять подкреплениями, которые командиры буквально нахватали на улицах. По некоторым данным, в Воткинске уже в августе из-за разброда среди мобилизованных практиковалось заложничество родственников дезертиров[420].
В итоге 14–15 сентября под руководством штаба армии прошло собрание представителей фронтовых частей, которое утвердило временный устав о ротных военно-полевых судах, которые избирали общеармейский суд. Он был принят не без споров и после длинных правок. Дисциплинарный устав собрание вообще отклонило, рассчитывая на скорое присоединение к армии центрального правительства. 21 сентября Прикомуч одобрил проект устава, но приказал при сведении рот в батальоны, а батальонов в полки формировать аналогичные суды по 3 судьи и 3 кандидата в них, а прежние упразднять[421]. 26 сентября в развитие этих мер в Воткинске «фронтовики», бывшие под офицерским влиянием, провели собрание делегатов частей, на котором сами же решили в недельный срок создать дисциплинарный устав[422]. В октябре такая инструкция о «самодисциплине» действительно появилась и насчитывала восемь параграфов. Небольшие преступления карались арестами от двух дней до месяца, а строже всего карались самочинные обыски (год-полгода тюрьмы) и дезертирство, включая отлучку с фронта (отдача под военно-полевой суд) [423].