Александр Колпакиди – Прометей № 5. Смерть Ленина (страница 45)
Все эти расправы творились едва ли не на глазах у родственников жертв. Двоюродный брат Казенова лично видел пароход с Юрьевым, возвращающимся с барж[376]. 12‑летняя дочь Юрасова Елена в последний раз говорила с отцом во время его вызова в город на допрос, когда его вели полуодетого и босого по раннему снегу. Позднее от выживших баржевиков она узнала о его смерти: «Я с мамой ходила к ним в больницу, и они рассказали, что во время казни Юрьев бил моего отца по лицу, ударял прикладом по уху, а папа в последнюю минуту своей жизни плюнул Юрьеву в лицо». На его теле было обнаружено 52 штыковые раны и разбито ухо[377].
Закалывания штыками были постоянно: отчасти из экономии патронов, отчасти просто с целью помучить жертв. Последнее не фигура речи. Историк Д.О. Чураков писал о палачах: «В их действиях чувствуются садизм, явная психологическая патология»[378]. Данное утверждение подтверждает целая масса примеров. Так, бывший в конце осени в здании Совета арестант видел, как провинившихся сажали в глухой канцелярский шкаф в коридоре[379]. Заключенный тюрьмы на 7‑й улице П.М. Подойницын вспоминал, что с ним сидела беременная учительница: «Ночью пришли из контрразведки, сначала били ее плетью, затем стали плясать у нее на животе. Она тут же умерла выкинув ребенка, ее вместе с ребенком бросили в подвал. Пленным красноармейцам отрубали уши, выкалывали глаза и отрезали носы»[380]. Конечно, касалось это не всех караульных – как увидим далее, и среди них окажутся сочувствующие арестантам люди – но в целом такая практика была распространена.
Аналогичные расправы начались и в Сарапуле, захваченном повстанцами 31 августа. Первым же приказом командующего Куракина было введено военное положение, запрет митингов и агитации против власти, введение цензуры и выключение телефонов. Поддержание порядка возлагалось на квартальную самоохрану, для чего «всё мужское население» должно было в 24 часа избрать старосту, «наиболее верного и надёжного в политическом отношении». Старосты должны были проверять жителей квартала и сообщать о подозрительных людях в штаб. Подчеркивалось: «Домовладельцы и квартиронаниматели, укрывающие красноармейцев, при обнаружении таковых понесут тяжёлую кару»[381].
В городе начались массовые поиски и аресты оставшихся сторонников советской власти. Отряды сарапульцев выезжали для арестов и в другие места. Так, в селе Ершовка напротив города было схвачено человек 10 задержавшихся советских работников[382]. Будут позднее привезены в Сарапул арестованные Камбарского завода, где было местное восстание. Спустя короткое время большинство пленных были сконцентрированы в здании винного склада, еще при большевиках превращенном в тюрьму (здание старой тюрьмы сгорело при пожаре) [383].
Содержание здесь было ничуть не лучше, чем в Ижевске и Воткинске. Большевик П.Н. Невлер вспоминал: «Тюремные условия были невыносимые, прогулок не было, и круглые сутки находились в душной вонючей камере, битком набитой арестованными. «Парашка» выносилась раз в день, бани не было, паразиты заедали. Питание состояло из горячей воды и водяной вонючей похлёбки. На все требования отвечали избиением, расстрелом. Тюрьма была переполнена, а арестованных беспрерывно приводили, и ежедневный приход арестованных всё же едва превышал ночной «расход» (расстрел)»[384]. В тюрьме, согласно табличке в коридоре, содержалось около 800 чел., и это не считая других зданий[385]. Цифра особенно впечатляет, если вспомнить, что она сравнима с куда более многочисленным Ижевском. Неудивительно, что по некоторым данным, в Сарапуле было по 1 заключенному на 18 человек[386].
Как и в Ижевске, в Сарапуле быстро начались негласные убийства. В первые же дни, 3 сентября была уведена группа человек в 12, в которую входил и военком города, крупный большевик И.С. Седельников. Вместе с ним были расстреляны его отец, зять В.Т. Анпилов – начальник ЧК Сарапула, последний глава исполкома матрос Н. Беляев, красноармейцы Г. Иванов и А. Щеголов. В 1924 г. их тела были найдены в Котовском логе у Старцевой горы. Под угрозой расстрела была и жена Седельникова, но её позднее спасли красные[387].
4 сентября 1918 г. офицерский конвой взял из тюрьмы для допроса в управлении коменданта арестованных И.В. Пименова и Н.Г. Килина, которые были убиты по дороге у Елабужского тракта. По этому поводу штаб армии и следственная комиссия выпустили воззвание, в котором сообщали, что ими «ведётся тщательное расследование, и виновные в этом лица будут преданы суду по законам военного времени»[388]. Эти слова оказались пустым звуком – убийства продолжались. Вскоре после убийства Пименова несколько повстанцев увели группу заключенных и закололи их у с. Ярамаски и на мосту у д. Котово. Через два дня офицеры вывели из тюрьмы ещё двух «анархистов» и закололи их в березняке[389]. Расправы повстанцев побудили командующего Сарапульской армией издать 7 сентября приказ о прекращении самосудов[390]. Но он, конечно, не исполнялся – в тот же день было расстреляно 22 человека[391]. Власти, судя по всему, и не пытались всерьез этому препятствовать. Несмотря на обещания в печати следственной комиссии следить за содержанием заключенных, последние ни разу этой комиссии не видели и, судя по воспоминаниям, даже не знали о ней.
Обычно с целью скрытия расстрелов жертвы намечались днем и переводились в специальную камеру смертников, а по ночам уводились на расстрел. Были и регулярные избиения. Арестованный П. Невлер вспоминал, что 18 сентября за взятие красными Елабуги была избита и обобрана вся тюрьма. Даже комендант тюрьмы был удивлен и сказал начальству: «Это был не обыск, а грабеж». После этого было расстреляно 18 человек[392]. По другим данным, жертв в эту ночь было еще больше – 36. Разница, возможно, объясняется тем, что часть их была приколота прямо на тюремном дворе, а часть уведена к железнодорожному Камскому мосту, где их после пыток прикалывали и сбрасывали с борта баржи в Каму[393].
3 октября все заключенные были, как и в Воткинске, под сильнейшим конвоем переведены в сарапульскую баржу, которую отвели к пристани Гольяны. Оттуда на следующий день увели уголовных и женщин, и на барже осталось около 600 человек. Режим сарапульских баржевиков был самый строгий из всех мест заключения. На баржу арестанты доставлялись на лодках-«завозях». Баржа из массивного просмолённого дерева была длиной в 60 метров и шириной в 20. Трюм глубиной в 5 метров вмещал около 500–600 заключённых. На барже круглосуточно дежурил караул. Караулы были и на берегу. Сбежать было почти невозможно. Более того – заключенные не могли доверять и друг другу: охрана вербовала среди измученных арестантов шпионов, которые выдавали жалующихся.
Заключённые болели, страдали от ран, но санитарной помощи им не оказывалось. Отхожее место пришлось сделать в носовой части баржи. Из еды узники получали на всех в день по десять буханок хлеба и два ведра речной воды. Воду приходилось делить баночкой из-под ружейного масла. Чтобы ориентироваться в темноте, они сутками жгли самодельные жгуты из мочалы. С большим трудом уже под самый конец заключения удалось пробить несколько дырок в просмолённом корпусе судна, через которые арестанты получали воду и свежий воздух[394].
На барже продолжались всевозможные издевательства и убийства. У пленников за кусок хлеба или курево вымогались оставшиеся вещи. «Каждый караул за смену одевался в одежду заключённых. Были случаи, что часовые потешались, бросая вниз небольшие кусочки хлеба, и наблюдая за возникшей из-за обладания ими давкой», – рассказывал баржевик Карманов[395]. Если кто отказывался от обмена, того позднее поднимали на палубу и убивали. «Мою грудь украшает комиссарская кровь, – стуча себе по груди, говорили часовые после каждого расстрела». Так погиб, например, арестованный Мутьян – пытаясь сбежать под предлогом выноса параши, он прыгнул в воду, но был пойман, доставлен на палубу и после издевательств убит[396]. Другому очевидцу повезло сбежать от звериного садизма палачей и рассказать об этом: «Анархистов и большевиков они расстреливали и издевались над пленными самым ужасным образом, так, например, они искололи штыками сестёр милосердия и пленных мужчин, спрашивая их, признают ли они советскую власть, и нанося неглубокие раны после ответов. Товарищ спасся от расстрела, бросившись в воду с баржи, на которую привели его в числе многих других расстреливать. Товарищ подтверждает сведения о расстреле белыми тов. ГОРБОВА, бывшего секретаря Всероссийской Федерации анархистов-коммунистов»[397]. При этом повстанцам хватало ума более или менее скрывать свои зверства. Для этого они под разными предлогами вызывали заключенных наружу и уже там убивали. Так, в первые же дни с баржи была обманом вывезена группа ижевцев, которых тут же убили на острове. Сарапульский максималист Анатолий Зылёв сопровождал больных, которых разрешили выпустить из баржи. Назад он не вернулся – все были заколоты[398].
Особенно страшные дни наступили в конце октября, когда начались расправы, вызванные подходом Красной Армии. 16 октября охрана под наблюдением прибывшей контрразведки начала выводить из трюма всех заключённых и перегонять их через две вооруженные шеренги в другую, подведённую рядом баржу, а потом обратно. При этом их тщательно проверяли, стараясь найти нужных людей. Во время «процеживания» ряд узников расстреляли или закололи штыками. Число жертв точно неизвестно, но по наиболее сходным данным, было убито около сотни человек. Погиб и матрос П.А. Краснопёров, лидер максималистов и бывший председатель Сарапульского Совета. При расстреле он успел прыгнуть в воду и плыл, пока не был убит прицельным выстрелом. По другим данным, он был застрелен, а потом заколот штыками[399]. Воспоминаний об этом сохранилось много, и они рисуют жуткие картины. Так, некоторые выжившие упоминали, что расправы велись на палубе за натянутым пологом из рогожи, под которым в итоге накопилась огромная лужа крови: «В моих глазах еще все стоит картина как двух китайцев расстреливали: они стояли на краю баржи и в них стреляли из-за рогожек, а один офицер в полном обмундировании весь в крови ходил и размахивал шашкой. Весь пол был залит человеческой кровью»[400].