Александр Колпакиди – Прометей № 5. Смерть Ленина (страница 43)
Тем не менее на первых порах влияние умеренной части эсеро-меньшевиков в Ижевске несколько сдерживало накал террора и делало открытые расправы недопустимыми. 17 августа Совет даже постановил снять военное положение в городе и проводить обыски и аресты только по разрешению начальника милиции. Старые мандаты на ношение оружия отменялись, и их надо было обменять в Штабе армии. Причиной этого было то, что «до сведения Штаба армии дошло, что в г. Ижевске происходили самочинные обыски и аресты, а также производятся обыски у семейств заключённых». Примечательно, что такой случай был даже «с Командующим Армией, который в это время спасал Ижевск от гибели на фронте»[335]. Отдельные социалисты умеренно-левых взглядов, ранее сотрудничавшие с большевиками, даже предпринимали попытки облегчить положение некоторых арестованных. Так, член коллегии железных дорог А.В. Кузнецов несколько раз арестовывался рабочими-слесарями Постольской дороги, настроенных меньшевистски, однако был освобожден в исполкоме меньшевиками Куценко и Барышниковым, так как был беспартийным[336].
Судя по косвенным данным, определенную роль играло и мнение рабочей общественности, которая участвовала в этих событиях, выступая как за, так и против арестованных. Крупный лидер ижевских максималистов М.И. Шитов вспоминал: «…т. к. восстанием руководители меньшевики и эсеры, и рабочие меня знали, то меня и оставили в покое». В итоге его не только не арестовали – он даже фигурирует в списке членов районной комиссии от Ижевской библиотеки по выборам в городскую думу, а также, по некоторым воспоминаниям, будто бы и сам агитировал за повстанцев в их газетах. Правда, за это пришлось расплатиться тем, что 7 ноября Шитова, как и многих других, загнали в армию защищать город от красных[337].
Однако такое движение против террора было очень слабым, что показывает тот факт, что резолюция от 15 августа оказалась единственным протестом Совета против террора военных за весь период восстания. Более того – террор собственных повстанцев тщательно скрывался, чтобы не портить репутацию «демократической» власти. Лично крупный деятель новой власти, видный эсер В.И. Бузанов не постеснялся позднее на выступлении в Уфе солгать, что «из большого числа арестованных пленных большевиков всего 9 человек расстреляно за расхищение больших сумм заводских денег»[338]. Под этими «расстрелянными» имелся в виду глава Ижевского Совета И.Д. Пастухов и первые 8 жертв «фронтовиков».
Не лучше положение арестованных было в Воткинске, который был взят повстанцами 18 августа. Насколько можно понять из свидетельств, здесь убийств прямо в разгар боев практически не было, но размах арестов и репрессий был аналогичен – уже в первый день было схвачено 100 человек, и эта цифра быстро превысила 300[339]. Заключенных держали тоже в самых разных местах города – здании Совета, отданном под штаб повстанцев здании начальника завода, земском училище, лазаретах и просто частных домах. Схватить жертв было не сложно – по словам очевидца П.Н. Луппова: «…Приход в Воткинск ижевцев-фронтовиков был неожиданным, о какой-нибудь эвакуации… не было ни у кого и мысли. Рабочие и обыватели… верили, что за одни мысли, за одни убеждения ни от кого ничего не может быть. Поэтому, если кто и был настоящим большевиком-коммунистом, то не думал нимало скрываться, а тем более убегать. Ушел только тот, кто был в рядах Красной армии. …В большинстве были арестованы не по подозрению в преступлении, а с целью, как говорили, пресечь шпионство и всякие сношения с большевиками, обещая полную безопасность за жизнь. Этому добросовестно верили, тем более что была составлена… Следственная комиссия, не могущая, думалось, допустить каких-нибудь самосудов и диких расправ с безоружными»[340]. Следует учесть, что по некоторым данным, накануне прихода ижевцев в город воткинские коммунисты были настолько деморализованы, что партийцев пришлось официально распустить[341].
В отличие от Ижевска, в Воткинске руководство в исполкоме Совета изначально заняли откровенно правые меньшевики, которые были куда более жестко настроены на преследование большевиков. Они полностью поддерживали фактического главу города, начальника штаба Воткинской армии и предводителя «фронтовиков» капитана Г.Н. Юрьева. Так, известно, что председатель исполкома и глава горкома меньшевиков Н.К. Таланкин лично санкционировал казни арестантов[342]. Примечателен и другой пример – заключенный рабочий Н.Г. Туров вспоминал, что когда в Воткинске арестованных перевели в баржи, против этого возражали только три члена завкома: меньшевики Алексеев, К.А. Малков и эсер И.Г. Кононов[343].
Подобные расправы не могли понравиться многим людям – родственникам, друзьям, коллегам репрессированных, просто сочувствующим. Разумеется, они распространяли недовольство среди городских масс. Поэтому уже в августе – сентябре режим стал стремительно ужесточаться. 19 августа собрание Ижевского исполкома постановила замеченных в агитации против переворота и «провокационных слухах» увольнять с завода[344]. 26 августа из-за слухов «темных личностей» было без рассуждений восстановлено военное положение, запрещены митинги и собрания. На выезд из города теперь требовался пропуск, движение по ночам запрещалось. А 28 августа исполком объявил о передаче власти Прикамскому комитету членов Учредительного собрания, который стал формально подчиняться Самарскому Комучу[345].
К середине сентября власти предприняли меры для изоляции заключенных. Из частных домов, откуда они могли сноситься с внешним миром, их вывели[346]. Тогда же значительную часть арестованных под максимальной охраной перевели из здания Совета на окраину города в здание Заречного волостного правления: «По пути нашего сведения было много народу, а так же родные и знакомые. Их разгоняли ударами прикладов, не считаясь ни с чем. Нас гнали по Казанской улице по колено в грязи, кто был босой, кто в лаптях и совсем раздетые. С нас несколько раз снимали обувь и одежду»[347]. В самом здании арестованных рассовали кого куда – часть в две светлые одиночки, часть в темный импровизированный карцер, в остальных просто оставили в общем помещении: темном, неотапливаемом, грязном и сыром. Сам Сорочинский, увидев, что арестанты не помещаются в комнате, посадил часть их в подвал, где нельзя было даже разогнуться. Перед этим всех прибывших тщательно обобрали, отняв все ценное вплоть до верхней одежды и посуды[348].
До этого «пополнения» положение арестантов было куда лучше. Арестованный И.М. Окулов вспоминал: «Первое время в заречном волостном правлении нам было житьё, что масленица: караульный начальник был матрос, явно сочувствующий соввласти, держал нас очень свободно и ухитрялся даже выписывать по две порции в день на каждого, а также два раза в день кормил горячей пищей». Так как арестованные быстро расслабились, то на вольности обратило внимание начальство. После этого начальника и все караулы поменяли, а режим резко сменили[349]. Теперь для арестантов настали тяжелые времена – их перевели на воду и полфунта хлеба в день. Передачи с воли принимались своеобразно – лучшее из них конвой съедал сам, а остальное сваливалось в общий ушат, из которого арестованных кормили как скот[350]. А к концу сентября нагнали столько заключенных, что в комнатах поменьше они не могли даже присесть – только в одиночную комнату на пять человек натолкали двадцать[351].
Повстанцы не собирались уделять никакого внимания содержанию пленников. В уборную их выпускали редко и только днем, вместо параш давали ведро. В бани их не водили, и вскоре все пленные покрылись вшами и стали массово болеть[352]. Большевик Сафронов вспоминал, что когда они через делегата Турецкого запросили бани, разъяренный Сорочинский с конвоем ворвался в камеру и после расспросов и угроз увел делегата, которого жестоко избил, устроив ему кровавую «баню»[353]. Этот эпизод запомнился многим заключенным, но в этих воспоминаниях и переложениях Сорочинский жестоко избил делегата на месте сразу и вместе со всей камерой. Это преувеличение с накладыванием друг на друга событий вполне объяснимо – избиения заключенных были обычным делом. Кроме того, в одном из изложений рассказано, что пьяный Сорочинский сразу после измывательств над Турецким ходил пьяным по камере и бил всех попавшихся по лицу гранатой, угрожая задать им новую «баню», а потом запретил любые передачи[354].
Чем дальше, тем больше охранники издевались над пленными. В конце сентября по тюрьме в Заречном правлении повели повальный обыск, на котором отняли у них практически всю пригодную одежду. Все отобранное было отправлено в интендантство Народной армии. А к концу осени с приближением краха восстания положение арестованных ухудшилось до предела. Содержавшийся в начале ноября в военном отделе А. Клячин вспоминал: «Хлеба давали по ѕ ф. и вода с капустой. Кормили из цинковой банки, которая освободилась из-под патронов. За последнее время пищу пропускали один раз в неделю, приходилось сидеть полуголодными»[355]. Примерно то же «меню» описывает и его сокамерник Сафронов: «Кормили нас водой горячей с очистками от картофеля и пущен лавровый лист для запаха. Это считалось горячей пищей, которую выдавали два или три раза в неделю, а хлеб по ⅛ фунта на человека, и хлеб самый бросовый или испорченный»[356].