Александр Колпакиди – Прометей № 5. Смерть Ленина (страница 32)
Но для развития освободительного движения в России Чернышевский сделал нечто большее. Дело в том, что наши первые социалисты (А.И. Герцен, М.А. Бакунин, народники) представляли будущее как федерацию свободных крестьянских общин. Что ж – Россия крестьянская страна, крестьян угнетают, считали они, надо положить конец угнетению и дать крестьянам жить свободно и счастливо. Звучит справедливо и убедительно, только скучно, особенно, для представителей молодого поколения. Многим в России хотелось мыслить будущее не только в виде федерации свободный крестьянских общин, большой счастливой деревни, а как-то более современно. И Чернышевский, опираясь на идею фаланстера Фурье (с добавлением идей Р. Оуэна), подарил своим современникам мечту о технократическом рае. Но Чернышевский не механически повторял идеи великих предшественников, Фурье и Оуэна он улучшил и дополнил.
Итак, социалистическая утопия Чернышевского описана в главе, которая носит название «Четвертый сон Веры Павловны». Главной героине романа «Что делать?» снится будущее. И выглядит оно впечатляюще. Это совсем не деревня. Россияне будущего живут в небоскребах с «огромными залами», «широкими галереями», театрами, библиотеками, музеями и прочим.
Коллективные дома, фаланстеры, – это идея Фурье, который хотел застроить Францию Дворцами Гармонии. Для обширного фаланстера из 1600 лиц невозможно использовать ни одного из существующих крупных зданий, даже Версальского дворца, писал Фурье в работе «Теории всемирного единства», «тот, кто видел эти улицы-галереи (Дворца Гармонии. – Б. П.), стал бы смотреть на самые красивые дворцы, как на тюрьмы, как на жилища идиотов, которые после 3000 лет изучения архитектуры, не научились еще устраивать свои дома гигиенически и удобно, они только построили “простую” роскошь, но не имеют никакого представления о роскоши сложной или коллективной»[220]. Фурье нисколько не стыдился роскоши, наоборот. В работе «Новый промышленный и общественный мир…» он писал, что «заботы о коллективных украшениях, о роскоши целого становятся в ассоциации столь же драгоценными, как и другие отрасли индустрии»[221]. У Чернышевского коллективная роскошь изображена в виде небоскреба из чугуна с огромными общими залами, устланными мягкими коврами и заставленными легкой алюминиевой мебелью. В 1851 г. для Всемирной выставки в Лондоне был выстроен громадный Хрустальный дворец из стекла и железа, в котором помимо «достижений народного хозяйства» находился зимний сад с редкими южными растениями. Этот хрустальный дворец нимало поразил современников и Чернышевского в том числе. И он решил, что в его утопии люди будут жить в многоэтажных стеклянных дворцах.
Фурье допускал в своих производственно-потребительских обществах (фалангах) мирное сосуществование «представителей труда, капитала и таланта». Он считал такое неравенство «пружиной гармонии» при условии гарантированного минимума материальных благ. Чернышевский устранял это неравенство. В России будущего работают все с детского возраста. И работать, по Чернышевскому, важно не только потому, что это справедливо, но и потому, что не «наработавшийся вдоволь», нельзя «приготовить нерв» для удовольствий и веселья, которые наступают вечером в хрустальных дворцах.
Как у Фурье, у Чернышевского было убеждение, что работникам должно отводиться столько же времени на развлечение, сколько и на общественно-полезный труд. «Трудовые сеансы будут сменяться шумными праздниками», – писал он, и праздники во дворце выглядят не примитивными народными гуляниями. Тот факт, что все жители дворцов культурно развиты, делает вечерние развлечения изысканным и рафинированным. Выражаются они, прежде всего, в музицировании и пении и танцах. Причем, в большом оркестре дворца музыканты постоянно меняются, потому что на музыкальных инструментах умеют играть все; а голоса их лучше, чем у профессиональных оперных певцов Европы XIX века. Перед нами «всесторонне развитые личности».
Наконец, роднит Чернышевского и Фурье идея свободной любви. Под конец вечера из зала общих развлечений, где играет оркестр, парочки расходятся по специально устроенным тут же маленьким комнатам, где «занавесы дверей, роскошные ковры, поглощающие звук»[222]. «Он (Чернышевский. – Б. П.) оканчивает фаланстером, борделью, – писал Герцен. – Смело»[223].
Еще одно важное новшество. У Фурье фаланга была по преимуществу сельскохозяйственной ассоциацией. Промышленность у него занимала подчиненное место. Оуэн, напротив, был певцом крупной промышленности, пара и машин. Чернышевский придумал компромисс: ассоциации будущего тоже занимается преимущественно обработкой полей, однако все полевые работы ведутся людьми на больших машинах. «Почти все делают за них машины – и жнут, и вяжут снопы, и отвозят их, – люди почти только ходят, ездят, управляют машинами». Население земли перестало жить в городах, которых теперь меньше прежнего. «Петербурги, Парижи и Лондоны» существуют, но там практически никто не живет, туда приезжают на несколько дней для разнообразия. «99 человек из 100» живут в хрустальных небоскребах производственных ассоциаций, «потому что это им приятнее и выгоднее»[224].
Казалось бы, прав Плеханов, Чернышевский не предложил ничего нового, он лишь своими словами пересказал концепцию Фурье, слегка ее осовременив и адаптировав к российским условиям. Однако если бы не было романа «Что делать?», вероятно, мы жили бы в другой стране. Ведь «коллективной роскошью» Советского Союза мы, во многом, обязаны Чернышевскому, который когда-то произвел столь сильное впечатление на своих современников и на поколение революционеров, которые пришли им на смену. В.И. Ленин не вдохновлялся уже далекими для его поколения трактатами Фурье, он читал роман «Что делать?», и конечно, родному Чернышевскому, а французскому утописту, мы обязаны появлению по всей стране дворцов профсоюзов, дворцов культуры, дворцов пионеров и сталинских высоток.
Христианство Чернышевского
Итак, Плеханов высказал мысль, что в романе «Что делать?» Чернышевский выразил свой социалистический идеал наиболее наглядно и полно. Однако в новейшей литературе все больше говорят о том, что идеал Чернышевского был очень тесно связан с его пониманием христианства, на что нельзя не обращать внимания, а в романе «Что делать?» без труда находят большое количество библейских мотивов. Все это позволяет говорить о специфическом христианском социализме Чернышевского, который ставил перед собой задачу «духовного возрождения человека»: «Его еще покамест не распяли, / Но час придет – от будет на кресте, / Его послал бог Гнева и Печали / Рабам земли напомнить о Христе». Эти слова из стихотворения Н.А. Некрасова «Пророк (Из Барбье)», написанного в 1874 г. «в воспоминание» о Чернышевском, можно рассматривать как эпиграф к теме «Христианство Чернышевского».
Прежде всего, нужно сказать, что уподобление «материалиста» Чернышевского Христу, а романа «Что делать?» евангелию, только в советское и постсоветское время стало звучать экзотично. В конце XIX столетия такие аналогии не только никого не смущали, а, скорее, были общим местом. Например, упомянутый Н.А. Ишутн говорил, что он знает лишь трех великих людей: Иисуса Христа, апостола Павла и Николая Чернышевского[225], а роман «Что делать?» сразу после выхода стали называть «евангелием нигилистов».
Кроме того, известно, что Чернышевский был хорошо знаком с многочисленными попытками европейских авторов XIX в. адаптировать христианские ценности к конкретным социально-политическим и этическим проблемам века. В романе «Что делать?» он дает базовый список литературы, необходимой для первичного знакомства с этой интеллектуальной традицией. Лопухов, «развивая» Веру Павловну, приносит ей две книги: «Социальную судьбу» (1834) В. Консидерана и «Сущность христианства» (1841) Л. Фейербаха. В романе несколько раз упоминается имя Ж. Санд, в произведениях которой концепция христианского социализма была тесно связана с романтической идеей «свободы сердца». И Санд, и Консидеран считали себя последователями А. де Сен-Симона, создателя теории «нового христианства». Французским христианским социалистам свойственно было отождествлять социализм с «подлинным» христианством, а Христа называть «первым социалистом». Гегельянец Фейербах, в свою очередь, считал, что идея Бога не выдерживает испытание наукой и нуждается в пересмотре, и в Боге необходимо искать символическую проекцию самого человека. В 1840‑е гг. идеи французского утопизма одновременно с фейербаховским антропологизмом активно усваивались молодыми русскими радикалами, А.И. Герценом, Н.П. Огаревым, В.Г. Белинским, молодым Ф.М. Достоевским и др. И разумеется, стали частью мировоззрения Чернышевского, причем, вероятно, они легли на благодатную почву хорошего богословского образования, полученного им в семинарии[226].
Одним из первых сделал евангельские мотивы в романе «Что делать?» объектом научного исследования американский исследователь Ф. Рэндалл. В монографии 1967 г. он писал об очевидных параллелях между образом Рахметова и Иисусом Христом[227]. Но переломной работой в этом отношении стала англоязычная монография И. Паперно «Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма» 1988 г.