Александр Колпакиди – Прометей № 5. Смерть Ленина (страница 33)
Паперно пишет, что Чернышевский, выросший на духовной почве русского православия, предпосылкой для радикальных материалистических и социалистических убеждений сделал христианскую догматику – «хорошо известные истины православного катехизиса». С ее точки зрения, Чернышевский вырабатывал свою теорию, которая потом легла в основу социалистического идеала романа «Что делать?», последовательно пересматривая основные положения православного катехизиса. Паперно ставит перед собой задачу реконструировать этапы этого пересмотра. Прежде всего, с ее точки зрения, отталкиваясь от утверждения Фейербаха, что «надежда на вечную жизнь несовместима с борьбой за улучшение земной жизни человека», Чернышевский отказался от идеи личного бессмертия. Потом христианскую идею свободной воли заменил утилитаристским (в духе Милля и Бентама) утверждением, что личный выбор определяется суммой обстоятельств, не подвластных воле человека, и управляется фундаментальным принципом пользы. Отсюда вырастает концепция «разумного эгоизма» «новых людей» Чернышевского, в которой между утилитаризмом, эгоизмом и альтруизмом нет противоречия, и эгоизм вполне оказывается «совместим с принципами христианской морали». На следующем этапе размышлений Чернышевский отказывается от понятия греха. Для утилитаризма нет «греха», а есть «просчет», математическая ошибка, которая не может принести большого вреда обществу, люди в котором осознали свои «истинные потребности». А если нет греха, нужно отказываться от христианского догмата о добре и зле и пересмотреть идею спасения и загробной жизни. «Логический вывод из всей этой цепи рассуждений, – заключает Паперно, – таков: безгрешный человек примиряется с Богом. Назначение человека состоит в том, чтобы создать небесную гармонию в земной жизни. Цель и назначение человека – создания Царства Небесного на земле»[228].
Несмотря на то, что в соответствии с реконструированной системой, Чернышевский в своих построениях отталкивался от отрицания бессмертия души, Паперно особенно отмечала, что ее нельзя назвать в строгом смысле атеистической. На место Бога фейербаховская антропология ставила человека, обращая сферы сакрального и профанного. «Десакрализация сакрального, вызванная позитивистским пересмотром христианства, имела своим следствием сакрализацию повседневной жизни обычных людей, особенно тех, кто принимал активное участие в революционной борьбе, чувствуя себя апостолами новой веры»[229]. У молодых русских радикалов, многие из которых происходили из духовного сословия и воспитывались в семинариях, атеизм превращался в религию со своей священной историей, ревнителями и святыми.
В.К. Кантор в биографии Чернышевского, написанной в 2016 г., вступил в полемику с Паперно. С его точки зрения Чернышевский нисколько не «пересматривал» и не опровергал православный катехизис. Чернышевский, по Кантору, видел «омертвение» русской церкви и хотел «актуализации православия». Того же хотели в 1860‑е гг. Ф.М. Достоевский, Н.С. Лесков и др. «Именно об этом думал и сын саратовского иерея, пытаясь придать энергию старым религиозным текстам, прочитав их сквозь современную энергийную философию»[230]. Герои романа, исповедуя современную философию, ведут добродетельную жизнь, доказывая, что их добродетель происходит исключительно из соображений личной пользы.
В том же ключе Кантор трактует и четвертый сон Веры Павловны. Вслед за Паперно он указывает, что описания географического пространства, куда переносит «царица» Веру Павловну, чтобы показать мир будущего, полностью совпадает с описанием библейского Эдема из книги Исход, где Господь обещает Моисею поселить его народ. Но делает это не для того, чтобы быть понятным семинаристам, будить «особый эмоциональный отклик в среде молодых разночинных интеллигентов-шестидесятников – в умах, взращенных на современных идеалах позитивной науки, но при этом сформированных русской православной традицией»[231], – как полагала Паперно. Чернышевский, по Кантору, своим романом, полным евангельских реминисценций, прежде всего, «актуализировал Новый Завет, ибо его “новые люди” должны были возвещать совершенную жизнь»[232]. А Рахметов совсем не «профессиональный революционер», а «странник, пришелец, взыскующий Града Небесного»[233].
Итак, зачем же Чернышевский наполнил свой роман таким количеством библейских мотивов? Чтобы, пользуясь понятным для разночинцев-семинаристов языком, проповедовать им социализм и материализм? Или, напротив, притворяясь социалистом и материалистом, проповедовать евангельские истины? Ни то, ни другое. Эти крайние и противоположные позиции кажутся такими же неубедительными, как и крайние позиции по поводу революционности Чернышевского. Они, скорее, характеризуют потребность читателей разных эпох, существующих в контексте разных идеологических установок, увидеть в нем «пламенного революционера», «эволюциониста», «материалиста» или «христианского мыслителя».
Чернышевского сложно назвать последовательным материалистом, равно как и последовательным христианином или человеком «секулярной религиозности»[234]. А большое количество евангельских реминисценций в романе «Что делать?» совсем не обозначает, что он был христианином «под прикрытием». Или – пользовался ими как уловкой. Чернышевский был сыном своего времени, у него в голове был сложный и местами противоречивый набор идей, в котором было место и православной литературе и материалистической, и Фейербаху, и христианскому социализму, и позитивизму, и многому другому. И набор его позиций по отношению к каждому из этих направлений был подвижен, например, идеями О. Конта он мог сначала увлечься, потом – разочароваться. Чернышевский находился в постоянном поиске.
Но для нас важно, что человеку середины XIX века идеи христианства и социализма не казались столь противоречащими друг другу, как кажется теперь. Ленин называл Чернышевского «величайшим представителем утопического социализма в России домарксистского периода». А ведь только марксизм, который использовал французский социализм как один из источников, отбросив его насыщенную мистической фразеологией идею «истинного христианства», заявил позицию последовательного атеизма.
Для Чернышевского и его первых читателей это еще было совсем не так. В романе «Что делать?» он дал очертания социалистического общественного идеала, используя христианские реминисценции для усиления смысла. Постоянные отсылки к Ветхому и Новому Завету можно воспринимать как литературный прием, суть которого в очередной раз недвусмысленно намекнуть читателям, что социализм будущего – это не какой-нибудь «скотный двор», а рай; а Рахметов и люди его типа вовсе не аморальные разрушители всех устоев, а – святые подвижники. «Новые люди» же просто трудолюбивые аскеты, которые не ищут похвал, а скромно называют себя «разумными эгоистами». Проповедь труда, аскетизма и подвижничества в любом случае сделала бы роман «Что делать?» «христианской по духу» книгой, даже если бы в тексте не было ни одной библейской аналогии. Такими Чернышевский хотел видеть «новых людей» и, во многом, был сам. Н.А. Бердяев, очень высоко ценивший нравственные качества Чернышевского, писавший, что он был «человеком близким к святости», в «Русской идее» (1946) свои мысли о романе «Что делать?» резюмировал так: «Чернышевский имел самую жалкую философию, которой была заполнена поверхность его сознания. Но глубина его нравственной природы внушала ему очень верные и чистые жизненные оценки»[235].
Реакция на роман «Что делать?»
Читательский успех романа превзошел надежды автора и неприятно удивил цензоров, которые, кажется, до этого не понимали во всей полноте общественного масштаба явления. Журнальные номера «Современника» с этим «плохим» по качеству, «антихудожественным» романом жадно читали, передавали из рук в руки, а «программные» части «Что делать?» переписывали от руки и учили наизусть. «Ни одна из повестей Тургенева, никакое произведение Толстого или какого-либо другого писателя не имели такого широкого и глубокого влияния на русскую молодежь, как эта повесть Чернышевского», – писал П.А. Кропоткин в курсе лекций по истории русской литературы 1901 г. Потому что молодые люди искали в произведении Чернышевского не художественных красот, не остроумно поставленных философских вопросов, а понятных ответов на важнейшие вопросы их жизни. И находили. «Что делать?» стал энциклопедией или справочной книгой для молодежи. Под неуклюжей формой романа оказалось спрятано подробное руководство по переустройству всех общественных отношений. Эта повесть, продолжает Кропоткин, «сделалась своего рода знаменем для русской молодежи, и идеи, проповедуемые в ней, не потеряли значения и влияния вплоть до настоящего времени»[236].
Чиновники, осознавшие, что пропуск романа «Что делать?» в печать был ошибкой, стали принимать меры, чтобы по возможности «ослабить» влияние романа на молодежь[237]. С этой целью директорам гимназий некоторых учебных округов в 1864–1865 учебном году даже был разослан циркуляр, в котором говорилось: «Я нахожу крайне неуместным чтение учениками и разбор с ними в классе таких романов, как “Что делать?” Чернышевского <…> нам надлежит успокаивать ее (молодежь. – Б. П.) и отстранять всякие поводы к направлению ее впечатлительности в такую сторону, где она, кроме чувства горечи, не вынесет для своей будущности ничего полезного»[238].