Александр Колпакиди – Прометей № 5. Смерть Ленина (страница 34)
Однако циркуляры, кажется, сильно не помогали. Об этом свидетельствовал профессор П.П. Цитович, выпустивший в 1870‑е гг. ряд брошюр, содержащих полемику с народниками и «утопистами». Среди них была брошюра о романе «Что делать?», где он утверждал: «За 16 лет пребывания в университете мне не удавалось встретить студента, который бы не прочел знаменитого романа еще в гимназии; а гимназистка 5–6 класса считалась бы дурой, если б не ознакомилась с похождениями Веры Павловны»[239].
Ради «ослабления» влияния Чернышевского на молодежь была усилена бдительность и по отношению к сочувственным критическим отзывам на роман. Но несмотря на усиленное внимание со стороны цензуры, газетно-журнальная полемика вокруг романа началась, и первые короткие отклики на отдельные части появлялись еще до того, как было закончено его печатание. Нет необходимости подробно рассказывать о журнальной борьбе вокруг «Что делать?» в год появления романа и в последующие годы, прежде всего, из-за того, что почти все рецензии были полны или «пылких одобрений» и «безоговорочных хулений» идей Чернышевского[240], но еще и потому, что на фоне колоссального воздействия романа на рядовых читателей и того влияния, которое роман оказал в целом на русскую литературу и социально-политическую мысль, «журнальные баталии» кажутся мелкими и несущественными. Скажем только двух статьях, которые содержали серьезный анализ романа и выбивались из общего хора «хвалителей и хулителей».
Одна из первых таких статей была написана Н.С. Лесковым. Она вышла в газете «Северная пчела». Лесков выступил здесь как «беспартийный» критик, но при этом человек, в силу жизненных обстоятельств, хорошо знакомый с кругом людей, которых в 1860‑е было принято называть «нигилистами».
С его точки зрения после выхода романа Тургенева «Отцы и дети» (добавим, и статей Д.И. Писарева о Базарове), действительно, «сердитые» молодые люди в России получили зримый образ для подражания и ряд идеологических максим, в соответствии с которыми можно было выстраивать свою жизнь. Они копировали лучшее, что было у Базарова, стремились самообразовываться и приносить помощь людям. Их Лесков уважительно называет «настоящими» нигилистами. Но вместе с ними, к несчастью, народились в большом количестве «уродцы российской цивилизации», люди, которые хотели копировать Базарова, но так как самообразовываться и приносить кому-то пользу сложно, оказались его «карикатурами», копируя не лучшие, а самые «резкие черты оригинала». «Базаровских знаний, базаровской воли, характера и силы негде взять, – писал о них Лесков, – ну копируй его в резкости ответов, и чтоб это было позаметнее – доведи это до крайности. Гадкий нигилизм весь выразился в пошлом отрицании всего, в дерзости и в невежестве. <…> Такова в большинстве грубая, ошалелая и грязная в душе толпа пустых ничтожных людишек, исказивших здоровый тип Базарова и опрофанировавших идеи нигилизма»[241].
И Чернышевский, по мнению Лескова, в своем романе рассказывает, какими должны быть «настоящие» нигилисты, из которых вышел Базаров. Что они должны делать на самом деле. Он показывает, как отличить «настоящих» нигилистов от «шальных шавок, окричавших себя нигилистами»: они «трудятся до пота» испытывают «уважение к взаимным естественным правам» и стремятся «дать благосостояние возможно большему числу людей». При этом Лесков довольно снисходительно отнесся к социалистической утопии Чернышевского. По его мнению, «экономической системы, создающей действительную гармонию» не существует. Но есть люди, «пытающиеся приладить эту систему», и их существование полезно обществу.
Вторая важнейшая идея, высказанная Лесковом в статье о романе «Что делать?», касалась его революционности. Лесков пишет, что к 1863 г. в обществе сложилось неверное представление о Чернышевском как о вожде революционеров. Возможно потому, что в своих многочисленных журнальных статьях он высказывал «только отрицание да отрицание, антипатии да антипатии, а симпатий своих ни разу не сказал. Он их не сказывал, конечно, по обстоятельствам, от него не зависящим, а “проницательные читатели” думали, что его симпатии… головорезы, Робеспьер верхом на Пугачеве. <…> Между тем г. Чернышевский из своего далека прислал нам роман, в котором открыл себя, как никогда еще не открывал ни в одной статье. Теперь перед нами его симпатии»[242]. И эти симпатии оказались вполне мирными. «Новые люди» его «не несут ни огня, ни меча», пишет Лесков, а если пытаться ответить на заглавие романа, то оказывается, надо «посвятить себя труду на основаниях, представляющих возможно более гармонии, в ровном интересе всех лиц трудящихся. Г-н Чернышевский, – резюмирует Лесков, – как
Таким образом «беспартийный» Лесков, знавший «настоящих» нигилистов, дает возможность несколько иначе посмотреть на то, что происходило с людьми, подражавшими Базарову в начале 1860‑х гг. Так откровенно и правдоподобно о двух типах нигилистов не смог бы написать никто из лагеря консерваторов и радикалов. Потому что для консерваторов-охранителей все нигилисты – одинаковые безнравственные разрушители. А радикалы не смогли бы назвать кого-то из своих собратьев «шальными шавками», потому что это обозначало бы усиливать позиции противников.
Еще одна интересная рецензия принадлежит Н.Н. Страхову. Свой отзыв о «Что делать?» он назвал «Счастливые люди» (1865). Страхов отнесся к роману Чернышевского серьезно, понимая, что он «останется в литературе». И будучи почти профессиональным борцом с нигилизмом и нигилистами, Страхов признал, что роман представляет собой «наилучшее выражение» враждебного ему направления, «он выражает это направление гораздо полнее, яснее, отчетливее, чем бесчисленные стихотворения, политико-экономические, философские, критические и всякие другие статьи, писанные в том же духе»[244].
Страхов говорит, что «господствующая мысль» романа состоит в представлении о «благополучной жизни», роман учит, как быть счастливым. И герои его, описанные Чернышевским с большим воодушевлением, «удивительно» счастливы. Но присматриваясь к ним, Страхов замечает, что они не очень похожи на людей. Прежде всего, они «умеют избегать всякого рода неудобств и несчастий», они вообще не терпят никаких неудач. «Новым людям» Чернышевского не нужно учиться жизни, им не свойственно ошибаться или сомневаться, они являются «совершенно готовыми, вполне окрепшими и установившимися. Для них невозможны ни ошибки, ни колебания, ни разочарования. Им нет в жизни ни испытаний, ни уроков. Учиться им нечему, а можно только учить других»[245]. А мудрость, которая делает из них «людей высшей натуры», достигается легко и скоро, «и вся она заключается в немецких и французских книжках», материалистов и утопических социалистов. Нужно только «развиться», говорят они, и не нужно будет никаких жертв и страданий, будет «безошибочное счастье» и «не разрушаемое спокойствие».
Страхов пишет, что после такого приглашения к счастью, читателя, кажется, должен «прихватить тонкий холод ужаса», потому что его проповедуют лица, не вполне человеческой природы. Более того, герои Чернышевского поступают так, как будто до них не было никакой тысячелетней культуры и житейского опыта, добытого тяжким трудом и ошибками многих поколений. И все им удается. Поэтому Кирсанова, Лопухова, Веру Павловну можно называть не «новыми людьми», а «людьми ниоткуда».
Со Страховым хочется согласиться. Действительно, герои-разночинцы были новым для России явление. В отличие от крестьян разночинцы не имели земельного надела и надежной сельской общины за спиной. В отличие от дворян – родового состояния, семейных преданий. У разночинцев не было еще собственной истории и развитого самосознания. Но самое главное, в силу своего происхождения, разночинцы не были связаны с вековой почвенной крестьянской культурой и с культурой дворянства. Представители разночинства получали образование. Только так можно было закрепиться в жизни. И самосознание они складывали из достижений современной им науки. Основанием разночинной культуры становились идеи Фейербаха, Фурье, Сен-Симона, материалистов, Жорж Санд. Эта культура не имела тысячелетней истории, как у дворян, крестьян, купцов, духовенства, но она была своя. Идеалы разночинцев были книжные, их еще не успели хорошенько проверить на опыте, но они были отличные от всех. Они были новые. И разночинцы гордились своей культурой, свободной от старых заблуждений, как им казалось. Заслуга Чернышевского была в том, что разрозненные части этого недооформившегося самосознания он объединил в единую доктрину. Из текстов непереведенных и часто превратно понятых авторов он сделал непротиворечивую программу жизнедеятельности. Роман «Что делать?» стал инструкцией для целого сословия. Не рассказом о том, какие были разночинцы, а набором моделей, какими они должны были стать.