Александр Колпакиди – Че, любовь к тебе сильнее смерти! Писатели и поэты разных стран о Че Геваре (страница 82)

1. Марио смотрит на свои ногти с черной каймой и улыбается. Как-то странно сознавать, что у тебя могут быть грязные ногти. Как-то непривычно чувствовать, что тело твое еще может пачкаться, покрываться грязью, которую ты сам можешь смыть.

2. Вчера ночью, стоя на часах, я вспомнил свое пребывание в семинарии. Столько тщетных надежд и волнений! Впрочем, это не так. Я должен был подняться на эту ступеньку, чтобы попасть туда, куда я попал. Только путь, которым я шел, мог привести меня сюда. То была «прекрасная» пора поисков и бесконечных разочарований. Я надеялся встретить любовь и понимание там, где был лишь холодный формализм, мертвая буква. Искать тепло очага там, где угас огонь любви к другому существу, к ближнему, – безумие.

3. В лагере жизнь по-прежнему сохраняет свою притягательность. Энтузиазмом охвачены все. Каждый день мы учимся вести партизанскую войну. Иногда нас посещают иностранные журналисты и представители интеллигенции, все они придерживаются передовых взглядов. Беседуют с нами. Фотографируют, но снимки будут опубликованы лишь после того, как наше движение охватит всю страну. Командир обладает необыкновенным даром организатора. Нам повезло, думаем мы, что он – с нами. У нас ежедневно один час отводится на дискуссии, на которых мы председательствуем по очереди: Командир принимает в них участие, излагает свои четкие и точные мысли, однако решение проблемы часто оставляет нам. Мы изучаем необходимые книги. Читаем и романы, и стихи. Чакеньо соблазнил меня идеей написать роман о партизанах.

– Вот уже и герой у тебя готов, – сказал он шутливо, указав на себя.

– Да, – ответил я, – о тебе я, во всяком случае, могу сказать, что характером ты так же суров, как сухие степи твоего Чако.

4. Командир беседовал с нами о том, как важна для нас дружба. Когда он говорил, я подумал о Карлосе. «Наверное, он уже стал священником», – сказал я себе с щемящей грустью, вспомнив нашу дружбу и часы, проведенные вместе. Дружба строится на основе общих интересов, общих духовных запросов, в этом проявляется общность корней у двух существ, связанных дружеской любовью.

5. Насколько я понимаю, есть некоторые расхождения относительно методов ведения партизанской войны и руководства ею. Ничего, разберемся; а пока мы каждый день упражняемся, готовимся к длительной борьбе, которая начнется примерно через полгода, если считать от сегодняшнего дня.

6. Нам приходится неожиданно покинуть центральный лагерь, со всем снаряжением, радиопередатчиками и прочим. Отряд правительственных войск наткнулся на одну из наших групп, охранявшую подходы к лагерю на дороге и ущелье. Командир не сомневается, что на нас донесли. Это в корне меняет наши планы. Похоже, они приняли нашего связного в поселке за торговца кокаином. Они его заподозрили, потому что он все время уезжал в сторону гор и тратил сразу крупные суммы на закупку большого количества продуктов.

7. Кажется, Командир неважно себя чувствует. Бродит в одиночестве по лагерю. Мы все замечаем, что его движения какие-то вялые. После того, как троих наших ранили, мы постоянно меняем расположение лагеря, уходя от преследования. До сегодняшнего дня Командир ничем не выдавал своей усталости. Никто не решается заговорить с ним. Все вопросительно смотрят на меня. Я набираюсь храбрости и подхожу.

– Вам нездоровится, товарищ?

– Ничего, пройдет.

Я теряюсь, не знаю, что еще сказать. Гляжу в хмурое, затянутое тучами небо.

– Наверное, будет гроза, – говорю я.

– Никакая гроза не может нас смутить.

Я перевожу глаза на Командира и с восхищением, не отрываясь, смотрю на него.

– Я устал, – говорит он, глядя в сторону. – Из городов приходят не слишком веселые вести. Все вы должны знать, что сейчас мы переживаем критический период.

– Мы готовы на любые жертвы, – говорю я и чувствую себя ребенком, который на уроке отвечает катехизис учительнице.

– В Революции все строго взвешено, и то, что для нее бесполезно, становится помехой, препятствием, – говорит Командир.

Тучи делаются все темней и темней. Ветер, дующий нам в лицо, насыщен влагой.

– Я… я тоже думаю о своих усилиях и жертвах во имя Революции, – говорит Командир. – Думаю о своих сыновьях, о…

Именно в этот момент звучат три-четыре отдаленных выстрела со стороны нашего тыла. Командир в одну секунду вскакивает на ноги; и вот уже он стремительно движется, отдает распоряжения, будто в этом вся его жизнь, будто он совсем не болен.

8. Пока мы шагаем по лесу, Чакеньо наклоняется ко мне и говорит:

– Может случиться, что кто-то из нас двоих погибнет в бою. Если это буду я, прошу тебя: вспоминай обо мне и расскажи кому-нибудь, какой я был, как боролся за свои идеалы…

Он на минуту умолкает, подыскивая слова, какие может подсказать ему его бесхитростный ум. Потом продолжает:

– Все-таки кое-что успокоит мне душу в мой смертный час. Ведь правда, если ты знаешь, что остаешься жить в чьей-то памяти, то ты умираешь не совсем, не целиком?

– Да, наверно. Но ты и не можешь умереть, здесь ты в родной стихии, – говорю я ему.

– Птицу почти всегда убивают в воздухе, – был его ответ.

Думаю, что усталость и чувство одиночества, отсутствие поддержки вызывают в нас эти мрачные мысли.

9. У нас была стычка с солдатами. Мы устроили нм засаду. Чакеньо ранили. Так как у нас не было другой возможности помочь ему, пришлось отнести его в хижину. Оказалось, что там живет та девушка с реки. Она вела себя великолепно. Зовут ее Лаура. Лаура. Отец ее немного боялся – и нас, и солдат. В бреду Чакеньо хватал меня за руку и говорил:

– Не забывай меня, помни, о чем я тебя просил.

Мы ушли, как только перевязали Чакеньо.

Лауре я пообещал вернуться.

10. Солдаты буквально идут за нами по пятам. Трудностей невероятное множество. Мы делаем круги, потому что не можем углубиться дальше в горы, в лес (у нас нет надежных проводников, и мы боимся потерять людей), не можем выйти на равнину (вокруг зарослей, где мы находимся, местность совершенно лишена растительности, это облегчит правительственной авиации налеты на нас). Несмотря на усталость и некоторый упадок духа (это коснулось всех нас, хотя вовсе не служит признаком отсутствия у нас революционного энтузиазма), я чувствую даже какой-то подъем благодаря близости Лауры. Сегодня ночью я сделаю вылазку к её дому. Знаю, что солдаты оцепили всю округу, но я должен ее увидеть; она все больше и больше становится частью моей жизни. С человеческими существами происходит обычная и весьма серьезная вещь: хотя мы и живем, движимые самыми великими идеалами, мы всегда испытываем потребность постоянно «начинять» нашу жизнь каким-нибудь ощутимым, реальным грузом. Постараюсь выразиться яснее: в каждый отдельный момент нашего существования, отмеченный служением идеалу, мы живем не только одним этим напряженным ожиданием, но всегда переплетаем его с теми или иными целями, может быть, и менее возвышенными и менее достойными, несравнимыми с чистотой идеала, но выгодно отличающимися от него тем, что они «находятся под рукой», больше, чем он, обладают вкусом и цветом жизни. Поэтому нам кажется роботом, существом, лишенным человеческого начала тот, кто делает из своего идеала хрустальный замок. Отношения с существами другого пола, не только чисто сексуального свойства, и есть одна из этих «начинок». В душе человека назревает конфликт, когда из простой жизненной начинки любовная страсть постепенно превращается в самые соки жизни, вытесняя идеал, который раньше питал ее. Но если умирает идеал, что происходит тогда?

11. Командир говорил с нами совершенно откровенно. Он сказал, что дела идут не слишком хорошо, хотя и не все потеряно. Нет сомнения, что властям удалось нанести удар по нашим связям в городах. Благодаря этому правительство знает, сколько нас, где мы находимся и каковы наши истинные возможности. Заканчивая, он сказал, что как революционер он не имеет права нас обманывать, что каждый должен еще яснее осознать, какая упорная и трудная борьба предстоит нам. Он привел несколько высказываний вождей Революции и в заключение заметил: принимая во внимание сложившуюся ситуацию и полагая, что среди нас остались самые преданные делу люди, те, кто действительно живет Революцией, он даже и не мыслит, чтобы кто-нибудь мог покинуть наши ряды.

Когда он кончил, наступило долгое молчание. Казалось, мы обдумывали – каждый для себя – свои поступки. И вдруг неожиданно для нас самих из наших глоток рванулась на волю наша боевая песня. Мы обняли Командира и выступили в поход.

12. Свернувшись калачиком, чтобы согреться, прогнать утренний холод, я думаю о Революции. «Можно ли ее сдержать? Неужели она лишь жалкая иллюзия, рожденная в экзальтированных умах кучки людей?» – спрашиваю я себя. Я не могу ответить утвердительно на эти вопросы. Некоторые наши товарищи уже погибли. Это так. Весьма возможно, что врагу удастся уничтожить нас всех. Но ведь мы – это еще не Революция. Мы осознали ее, хотели сделать ее у себя на родине, вот и все. Революция – требование, веление самого человеческого существования: если человек хочет построить истинно гуманное общество, выйти из мрака ночи, из этой жуткой мешанины животного и человеческого, он должен делать Революцию.

13. Сегодня на рассвете мы вступили в небольшое селение, затерянное в горах. Собаки еще издали встретили нас лаем, но не слишком встревожили жителей. Селение мирно спало, когда мы появились на окраинных улочках. Собаки только ворчали, но нападать не решались. Вид у селения был довольно жалкий – ни церквушки, ни рынка; не было даже центральной площади. Мы выбрали небольшое свободное пространство перед домами и созвали туда народ.