Александр Колпакиди – Че, любовь к тебе сильнее смерти! Писатели и поэты разных стран о Че Геваре (страница 84)

Громко заплакал грудной ребенок. Мать стала судорожно укачивать его; она явно боялась привлечь к себе внимание. Женщина была молодая и миловидная. Командир улыбнулся и сказал, чтобы она покормила ребенка. Мать прикрыла грудь одеялом и стала кормить младенца.

– Мы ведем борьбу в трудных условиях, вдали от своих семей. Мы боремся не за себя, а за будущее всех вас, – снова заговорил Командир. – Мы пришли не с пустыми обещаниями. У вас будет достаточно возможностей отстранить нас, если мы их не сдержим. Мы и не угрожаем вам, у вас полная свобода выбора, но подумайте обо всем, что я сказал. Мир в наше время идет либо с Революцией, либо против нее. Революция не ограничивается передачей вам клочка земли, который вы даже не знаете, как обработать: она означает научную организацию производства, чтобы каждый получил по потребности и по своему вкладу в общее благосостояние. Революция означает гарантированное право на человеческое достоинство, чтобы не было человека, на которого бы смотрели и с которым бы по той или иной причине обращались как с существом, низшим по сравнению с другим существом. Мы все равны в рождении и смерти, мы должны быть равны и в жизни. Революция вручает человеку его собственную судьбу, делает его творцом самого себя… Я хочу закончить этот разговор, который, я уверен, многие из вас запомнят на всю жизнь, следующими словами: что бы о нас, партизанах, ни говорили, верно только одно – мы свободно взяли на себя эту историческую ответственность, не будучи в этом как-либо материально заинтересованы лично; мы несем вам надежду на новый мир, решимость покончить с отжившими системами; мы боремся не за себя самих, а за сынов нашей метисской Америки, которых, возможно, нам не суждено увидеть. Многие из нас погибнут в этой борьбе, но не забывайте никогда, что они умерли, чтобы сделать ваше существование достойным каждого, кто живет в двадцатом веке.

Командир умолк и поднес руку ко лбу, явно утомленный. Я испугался, что он потеряет сознание. Никто не пошевелился – ни восторга, ни неудовольствия. Только мы, его товарищи, находились под впечатлением речи. Молчание продолжалось несколько минут. Командир подошел к Дарио и что-то сказал ему на ухо. Тот вышел вперед и обратился к народу.

– Если у вас есть какие-нибудь вопросы, мы с удовольствием ответим. Вам нечего нас бояться. Мы вооружены не для того, чтобы стрелять в вас или защищаться от вас, но чтобы не быть застигнутыми врасплох, если появятся солдаты.

Учитель, очевидно, только и ждал этого момента, чтобы заговорить. Он вышел вперед и поднял правую руку.

– Представители армии нам сказали, что вы не революционеры, а обыкновенные захватчики, что вы явились сюда по приказу иностранных держав поработить нашу родину, вот я и хочу, чтобы вы нам это объяснили, – сказал он спокойным голосом с неопределенной, как всегда, миной на лице – то ли насмешливой, то ли презрительной, то ли дружеской.

– Сейчас отвечу, – сказал Командир. – Вы, как мне сказали, местный учитель, ведь так?

– Да, он самый.

– Хорошо. Кто отцы боливийского Отечества?

– Боливар и Сукре.

– Так. Ну, а они родились в Верхнем Перу?[22]

– Нет! Они были венесуэльцами, – не дал договорить учитель.

– Правильно. Прямо как на экзамене у вас в школе. Люди, освободившие вас от испанского владычества, были гражданами Америки, американцами. Мы все американцы. Мы все, народы Америки, должны объединиться против империализма янки и против капитализма.

Командир подождал следующего вопроса. Вышел молодой парень.

– Говорят, вы коммунисты и не верите в бога, – сказал он, побледнев.

Командир ответил не сразу. Он посмотрел в небо. Солнце поднялось высоко и стояло почти в зените прямо у нас над головами.

– В вашем селении есть священник? – спросил он, переводя глаза на парня.

– Нету, – сказал учитель, потому что юноша не решился ответить.

– Ну и что же – вы получаете ежедневную помощь от церкви или хотя бы в тех случаях, когда понадобится? Уверен, что нет. Служители церкви сидят в городах, там нет недостатка в пожертвованиях и много чистой публики, кто-нибудь нет-нет да и пригласит поужинать. Служить здесь чересчур накладно. Армия, которая расстреливает шахтеров и поддерживает бесправие народа, имеет своих капелланов, но здесь нет ни одного служителя божия. Мы думаем, что сначала нам надо бороться за лучшую долю здесь, на земле, ведь именно здесь мы по-настоящему голодны, здесь страдаем от отсутствия самого необходимого; поэтому оставим на совести каждого его отношения с небом и богом. Мы хотим гарантировать труд, хлеб и свободу всем, кто нуждается; религия – дело личной совести каждого.

На лице юноши появилось неопределенное выражение, кажется, он не был удовлетворен. Больше никто вопросов не задавал. По распоряжению Командира собрание было распущено. Мы занялись добыванием продовольствия и одежды. Когда стало смеркаться, я пошел сменить дозорного, оставленного нами на холме у въезда в селение. Он расспросил о том, что произошло за день. Я рассказал ему все в общих чертах.

На рассвете следующего дня совершенно бесшумно мы покинули селение. Никто не видел, как мы уходим.

14. Мы вышли к небольшой реке. Несколько самолетов летали над нами, так что весь день мы не могли и носу высунуть из леса. Когда спустилась ночь, на встречу с нами пришел один товарищ из группы Хосе. Группа его под натиском армейских частей отступала на север, где лес был гуще. Их предал некий Рубен, горняк, доброволец, записавшийся в отряд на шахте «Двадцатый век». У них были две стычки с войсками, и в конце концов они попали в засаду. Судя по всему, войска решительно и упорно продвигаются вперед. Товарищ, который пришел, едва не падал от усталости. Брюки его были изорваны в клочья. Ноги кровоточили, на них были одни только самодельные тряпичные сандалии. Когда он отдохнул, я подошел к нему – узнать о Хосе.

– Это парень из Кочабамбы? – спросил он.

– Да, – ответил я.

– Так его убили, – сказал он, даже не взглянув на меня.

15. Мы столкнулись на тропинке со старой женщиной и ее внучкой. У девочки очень смышленое лицо, ей лет одиннадцать. Они живут в хижине неподалеку и пасут коз. Старуху уговорили пустить Командира переночевать в хижине или хотя бы поспать там несколько часов. Мы купили у нее четырех коз, чтобы заколоть. Старуха взяла у нас деньги, не торгуясь, похоже было, что она не совсем ясно представляет себе их реальную ценность. Старуха сообщила, что солдаты где-то неподалеку. У нас было такое чувство, будто она что-то скрывает, но она была единственным существом, которому мы могли довериться за деньги. Мы все вместе обсудили наше положение и согласились, что придется перейти реку и подняться повыше в горы. Солдаты не решатся двинуться туда. Командиру было плохо как никогда, он уже не мог держаться на ногах. Мы попросили старуху достать нам мула. Она сказала, что приведет его ночью – сходит за ним к своей куме. Мы отпустили ее с некоторой неуверенностью, хотя с нами оставались девочка и стадо.

Уже глубокой ночью старуха вернулась, ведя за собой довольно приличного мула. Она посоветовала нам уйти на рассвете, так как не было никаких признаков того, что солдаты где-то поблизости. Мы попросили ее довести нас до брода. Предложили за это хорошие деньги. Она сказала, что не может быстро ходить и устала, пока ходила за мулом. Однако пообещала нам помощь своей внучки с тем условием, что мы ей заплатим вперед. Все эти переговоры вели Дарио и я, так как у Командира начался жестокий приступ лихорадки.

Я так и не смог уснуть. Написал эти строчки. И стал думать о Лауре. «Лаура, увижу ли я тебя еще когда-нибудь?» – спрашиваю я себя.

Брюшко капитана трясется от радости. Он почесывает затылок. Сдвигает за козырек фуражку со лба и заливается смехом. Старуха смотрит на него с недоумением, думая, что он спятил. Ну, держитесь, говорит капитан, сукины дети, пришел и на нашу улицу праздник. Потом запирается со старухой в лачуге, чтоб мы разговора их не подслушали. А мы просто помираем от любопытства. И не сводим глаз с закрытой двери хижины, которую капитан называет «моей штаб-квартирой». Наконец оба выходят: впереди старуха с выражением воплощенной невинности на лице. За нею наш круглолицый капитан, рот до ушей от радости. Пусть старуха спокойно возвращается домой и делает так, как сказал капитан, а у него есть один мировой парень, он нас проведет на условленное место. И палец его указывает на Камбу; старуха уходит, ни разу не оглянувшись. Всем приготовиться, снаряжение походное – даст бог, мы всыплем этим бандитам по первое число. Мы выступаем. Капитан шагает позади всех, старается не выдать распирающую его радость, не запеть. Наверное, думаю, Какаду прошел у господа бога какую там полагается обработку и ждет теперь, когда я выполню свой обет. У Камбы глаза пантеры, он отыщет тропинку, даже если на дворе ночь и не видно ни зги. Мы идем, а сами боимся, как бы опять не устроили нам какой-нибудь ловушки. Ну, если так случится, думаю я, старухе тоже живой не выбраться, так ее.

В темноте лес ощеривается черными масками, которые пугают тебя из-за каждого куста, хоть ты вовсе не собираешься раздумывать об ужасах и страхе смерти. Мы шагаем более трех часов и, когда силы наши уже на исходе от этого бесконечного марша и затаившейся то тут, то там опасности, Камба вдруг останавливается и говорит – вот она, пришли, и чтобы я доложил капитану. Я бегу, передаю капитану слова Камбы. Капитан обливается потом от усталости, но виду не подает и говорит, чтоб мы обождали и что надо переправиться через реку прямо сейчас, ночью – мол, еще разок не пожалеем себя ради блага родины и поскорее освободим ее от наглых захватчиков. Мы все настороженно прислушиваемся к тому, что для нас – лишь черная угроза, пугающая неизвестностью. Наши глаза, уже привыкшие к темноте сельвы, различают на берегу стволы деревьев; все заметнее блеск бесшумной воды, отливающей старым серебром. Никто не может сказать с уверенностью, что перед нами одни деревья. Переправа будет длительной пыткой, ожиданием того, что, может быть, стало нашей судьбой с тех пор, как пришла старуха; она тогда добралась как раз до нашего лагеря, пришла и смотрит на меня, а потом заявляет, что хочет поговорить с капитаном, и все смеются и говорят, что у капитана нет времени на таких старух и для того, чтобы войти в «штаб-квартиру», ей должно быть, по крайней мере, лет на сорок меньше; а я говорю, замолчите, сукины дети, может, мы еще спасибо скажем этой сеньоре; охота закурить, говорит Камба, выкрутив свои штаны и надевая их мокрыми; и мне тоже, думаю я. Однако приказ есть приказ, а наше желание так и остается желанием. И снова мне приходит на ум Какаду, а следом, уж конечно, и Кобылица. Какаду интересуется, как поживает его суженая; ах ты, сукин сын, думаю, и там тебе неймется? Кобылица – баба что надо, для бабского дела созданная; женщина не жадная, не то что другие в городке. Рука капитана приятным грузом ложится мне на плечо, а его похвала – «правильно, солдат» – сладким медом вливается мне в уши, будто сама Кобылица меня окликает; «если все пойдет хорошо, вам обеспечен отпуск и повышение»; горжусь, мол, вашей сообразительностью. Капитан хвалит старуху, можно сказать, до небес превозносит, что поделаешь, говорит, надо довериться ей, солдаты. Все на карту ставим, жизнью рискуем. Толстяк без устали носится туда-сюда, расставляет солдат, как ему велит его наука, которой его обучали в военном училище. Только Камба умеет уничтожать следы, но и другие пусть не зевают: один след – и всем крышка, покажут нам гады, где раки зимуют, и охнуть не успеем. Старуха-то, наверное, уже болтает с партизанами, зубы им заговаривает, а мы наготове сидим, тихо, как мыши. Смотрите у меня, чтоб ни один волосок не шелохнулся, разрешаю только моргать и мочиться в штаны, если кто не утерпит, мать вашу так, но чтоб тихо.