Александр Колпакиди – Че, любовь к тебе сильнее смерти! Писатели и поэты разных стран о Че Геваре (страница 83)

Собирались люди долго. Некоторые со страху попрятались в самые невероятные места: залезли под свои узенькие койки, зарылись в кучи грязного тряпья. Мы убедили их выйти, уверив, что им не грозит никакая опасность, что мы не будем стрелять и хотим только получить кое-какие сведения и побеседовать.

Пока собирали людей, Командир остановился в лучшем доме селения, единственном, выбеленном известью. Он принадлежал коррехидору[21], который каким-то образом узнал о нашем приближении и бежал в горы. Дома мы застали только его супругу, крупную длиннолицую женщину с крючковатым носом. Увидев осунувшееся, усталое лицо Командира, она смягчилась, с нее слетела кажущаяся черствость, и она сама предложила ему прилечь, предварительно сменив на кровати простыни. Командир согласился «прикорнуть» на один момент; но усталость взяла свое, и он глубоко уснул.

– Бедняжка, – повторяла женщина, поглядывая на него.

– Он немного нездоров, – сказал я.

– Очень устал, – пояснил, поправляя меня, кто-то из товарищей.

– Вам надо сдаться. Пять дней назад здесь были солдаты; их в десять раз больше, чем вас. И оружия у них больше. Сержант говорил, что они помилуют всех, кто сдастся. Уж не знаю, – сказала женщина.

– Нас больше, чем вы думаете, и нас поддерживает народ, – сказал тот же товарищ.

Люди постепенно собирались на площадке. Молча ожидали. Некоторые пришли с детьми – для безопасности. День едва зарделся над самыми далекими холмами. Многие принесли с собой керосиновые лампы. Я не мог понять, для чего это им.

Когда удалось собрать всех жителей, включая учителя, который был очень говорлив и любезен с приглашавшими, несколько товарищей пошли будить Командира. Я запротестовал. Сказал, что он совсем без сил, что лучше дать ему поспать еще немного.

– Жители переполошатся, – сказал Чакеньо.

– Но Командир не спал по-настоящему больше недели, – отвечал я.

Жена коррехидора поддержала меня. Заметила, что ее односельчане привыкли ждать. Она рассказала, как однажды депутат обещал им приехать в определенный день, чтобы «на месте ознакомиться с насущными нуждами жителей» (произнеся эти слова, женщина покраснела от страха, что они произведут на нас плохое впечатление), и все селение ожидало его в школе целый день. Депутат так и не приехал.

– Он извинился только три месяца спустя, через одного из руководителей Крестьянского объединения, который ездил в Ла-Пас, – кончила свой рассказ жена коррехидора.

Солнце стало припекать. Я решил пройтись по селению. Собравшиеся ожидали стоя. Мужчины держали шляпы в руках и в волнении крутили их, перехватывая за поля; женщины прикрывались одеялами, хотя жара все усиливалась; некоторые прижимали к себе детей, словно стараясь защитить их.

– Командир сейчас придет, – сказал я.

Рядом со мной встал Херонимо.

– До того, как Командир будет беседовать с вами, мы хотели бы вас кое о чем спросить. Я задам вам несколько вопросов, – обратился Херонимо к толпе. – Прошу вас говорить правду и ничего не бояться. Когда здесь были солдаты?

Голос Херонимо прозвучал громко и ясно, но ни один человек не шевельнулся, ни один не подал вида, что слышал вопрос. Херонимо повторил его, на этот раз несколько энергичнее, и при этом картинно потряс винтовкой.

По толпе пробежал испуганный шепот.

– Несколько дней назад, – сказал наконец учитель, сияя дружеской улыбкой.

– Сколько именно? – спросил Херонимо, глядя мимо него на собравшихся.

– Шесть, – ответила какая-то женщина.

– Пять, – поправил ее мужчина и втянул голову в плечи, как будто хотел ее спрятать.

– Много их? – поинтересовался Херонимо.

– Гораздо больше, чем вас, – сказал учитель, явно довольный не то тем, что солдат больше, не то тем, что знает такие подробности.

– Мы здесь не все. Мы никогда все не показываемся на людях, – пояснил Херонимо, на этот раз пристально поглядев на учителя, но тот не отвел глаз.

Солнце тем временем успело подняться еще выше и жгло нам макушки. Некоторые женщины, слегка робея, стали скидывать с плеч одеяла, служившие им накидками.

– Они говорили, куда направляются? – спросил Херонимо.

Об этом никто ничего не знал.

– Они ушли в ту же сторону, откуда пришли, – сказала одна женщина.

– Куда же? – спросил Херонимо.

– Вон туда, – показала женщина.

– На юг, – уточнил учитель, снова очень довольный собой.

– Они вам что-нибудь говорили?

– Обещали вознаграждение, если что-нибудь расскажем. А мы никто ничего не знали. Только всякие слухи насчет вас. Еще они сказали, что, когда вас разобьют и в стране, наконец, воцарится спокойствие, они придут и построят нам школу попросторней, – сказал учитель.

Херонимо окинул нас быстрым взглядом. У него был несколько утомленный вид, несмотря на то что он обладал недюжинной физической силой.

– Они сказали, что вы нас оберете до нитки, – выпалил кто-то в толпе, кто – мы не разобрали.

– И что в бога не веруете и в пресвятую деву тоже, – добавила какая-то старушка, смерив нас презрительным взглядом.

Немногочисленные молодые парни глядели на нас с полным безразличием. Они стояли кучкой с краю площадки.

– Не хотите ли вы сообщить нам что-нибудь важное, что-нибудь такое, что может нам помочь? – обратился я к толпе.

Мне показалось, что никто меня не слушает.

Вдруг, совершенно непонятно, откуда и как, перед Херонимо возник мальчонка и с улыбкой воззрился на него. Херонимо нагнулся и взял ребенка на руки.

– В школу ходишь? – спросил он громко, будто специально, чтобы слышали все.

– Нет, я помогаю отцу в поле, – ответил мальчик.

Хоронимо взглянул на собравшихся.

– Мы не хотим вас обманывать. Мы не хотим говорить вам ни о боге, ни об ангелах. Мы сражаемся за этих вот детей, – сказал он, заметно волнуясь.

Я ушел с собрания и отправился в дом коррехидора. Командир все еще спал. Хозяйка приготовила ему горячий завтрак и ожидала во дворе, беседуя с кем-то из наших.

– Долго вы пробудете здесь, в нашем селении? – спросила она меня. Увидев встревоженный взгляд своего товарища, я понял, что тот же вопрос она уже задавала ему.

– Он сам решит, – сказал я, кивнув головой на комнату, где отдыхал Командир.

– Как бы мой муж не помер от страха там, в горах, – сказала она нежным голосом, которого никто не мог предположить в такой рослой и сильной женщине.

Вошел Дарио. В руках у него была пачка денег. Он показал ее хозяйке.

– Нам нужна провизия и одежда, – сказал он. – Мы за все заплатим.

– Постараемся найти, что можно, – пообещала женщина.

Я вошел в комнату, в которой спал Командир. Остановился возле кровати и не мог отвести от него глаз. Новые глубокие морщины прорезали его лицо. Меня снова охватило чувство восхищения им. Борода его, всегда чистая, почти не скрывала глубоких скорбных складок и выражения усталости. Спал он тяжелым сном, по временам нервно подергивая головой. Его руки, тонкие и белые, несмотря на жизнь в походных условиях, отдыхали по бокам, как нежные голубки. «Ради такого человека стоит принести себя в жертву», – сказал я себе.

Хотя я даже не шелохнулся, Командир внезапно, но совершенно спокойно открыл глаза. Сев на кровати, он со слегка виноватой улыбкой сказал мне:

– Видно, я порядком устал, раз заснул.

– Не торопитесь. Для вас готов завтрак, – сказал я.

– Никак у тебя не получается говорить мне «ты», – заметил Командир, поднимаясь.

Хозяйка внесла в комнату завтрак. Командир с улыбкой взялся за него. В глазах женщины я заметил искорки восхищения этим человеком, которого она на несколько часов пригрела в своем доме.

Когда Командир позавтракал, мы отправились на собрание. По дороге он расспрашивал меня, что произошло за это время.

– В общем, они тоже сбиты с толку, – сказал он, улыбаясь. – Это какая-то небывалая погоня. Преследователи прибывают раньше, чем преследуемые, затем возвращаются вновь, так и идет по кругу, – добавил он.

Собравшиеся тихо переговаривались. Казалось, что они больше не боятся плохо одетых улыбающихся бородачей. Херонимо показывал парнишке какую-то деталь винтовки. Все замолчали, как только мы подошли и поднялись на небольшое возвышение, с которого Командир должен был говорить.

– Добрый день, – сказал он, подняв руку для приветствия.

Никто не отозвался. Учитель стал пробиваться вперед: такой спектакль нельзя было пропустить.

– Благодарю вас за сведения, которые вы сообщили моим товарищам. Они нам пригодятся, – начал Командир. – Мы не хотим причинять вам ни малейших неудобств и покинем селение, как только отдохнем и запасемся самым необходимым. Никаких грабежей не бойтесь. Относительно этого можете быть совершенно спокойны. За все, что мы возьмем из продуктов или одежды, будет уплачено. Я не допускаю среди своих товарищей никаких злоупотреблений. Мы боремся за справедливость, поэтому никогда не начнем своего дела с несправедливости. Мы боремся за вас, хотя вам кажется это странным. Мы добиваемся человеческих, достойных условий жизни для вас и ваших детей, для всех боливийцев. Мы хотим, чтобы эта земля одаривала тех, кто рождается, работает и живет на ней, а не иностранных капиталистов. Вы влачите нищенское существование: у вас нет электричества, нет дорог к городам, не хватает питьевой воды, нет хорошей школы, ваши дети не могут получить приличную профессию, даже если захотят, вы лишены медицинской и санитарной помощи в случае болезни и многого, многого другого. Всего этого мы можем для вас добиться с вашей помощью. Иметь это – ваше право, вы ведь люди, и вы добьетесь этого, если твердо пойдете к своей цели. Мы не просим вас бороться против солдат с оружием в руках, для этого существуем мы, но вы можете бороться за новую жизнь, отказывая войскам в своей помощи, – не снабжать их продуктами, не сообщать никаких сведений… – Командир на мгновение остановился. Люди слушали его молча, внешне не выражая ни одобрения, ни недовольства. Только учитель, казалось, был доволен, хотя от него мне все время было как-то не по себе, потому что я не мог сказать точно, чему именно он радуется.