Александр Колпакиди – Че, любовь к тебе сильнее смерти! Писатели и поэты разных стран о Че Геваре (страница 80)

– Я пришел из-за тебя, – говорит мужчина.

Она опускает голову и кусает губы. Ночью она слыхала топот ног – люди прошли мимо, чуть замедлив шаги у хижины.

– Опять кто-то идет! – вскрикивает старик, кидаясь к гамаку дочери, готовый защитить ее от грозящей опасности, какова бы она ни была. Собака ворчит и царапает дверь, та открывается со слабым писком, похожим на писк умирающей птицы. Лаура обнимает отца.

– Они не зайдут, не бойся, отец, – шепчет она ему на ухо.

– Только из-за тебя, – говорит мужчина и, обхватив ладонями ее лицо, приподымает, чтобы заглянуть ей в глаза.

Вот оно, твое лицо, то, что я видел там, на реке. Твои глаза, запавшие мне в душу. Глаза, чей взгляд говорит, что ты дышишь одним воздухом со мною.

– Не бойся, отец, они не придут, – повторяет девушка.

Собака принимается выть. Люди проходят мимо. Она знает теперь, что он с ними. Тьма еще скрывает очертания предметов. Туман медленно сползает к подножью горы.

Люди останавливаются у хижины. Едва заметным пятном проступает она сквозь белесую пелену. «Туман скроет нас», – думают эти люди. И шагают дальше, сжимая оружие в крепких руках.

– Светает, – замечает старик.

– А туман все ползет вниз, – отзывается Лаура, глядя в окошко на пальмы.

Прикасаюсь к твоей руке. Пальцы твои, чуть дрогнув, раскрываются. Нежность твоей кожи будит во мне желание. Не мигая, смотрят на меня твои глаза. Пальцы слегка поддаются, от их медлительности мое наслаждение становится лишь полнее. Когда пальцы наши, наконец, переплетаются, ты то открываешь, то вновь закрываешь глаза; щеки твои загораются огнем.

Сквозь туман едва угадывается зачинающийся день. Старик не хочет отойти от гамака. В углу дрожит и ворчит собака.

– На рассвете я был здесь, – говорит мужчина.

«Я слышала, как ты проходил, – думает девушка. – Слышала твои шаги. Даже дыхание твое. То самое, которое тогда донес до меня с реки ветерок. В то утро тоже был туман».

– Не выходи, доченька, – просит старик.

– Мне нужно пойти на речку за водой, – говорит Лаура и выходит.

«Она больше не вернется, – думает старик. – Ее мать тоже ушла к реке и больше не вернулась… Я останусь один». Старик садится в гамак. Собака успокоилась, замолчала и свернулась у ног хозяина.

– Эх ты, бедолага. Такой же старый, как я, – говорит он собаке.

Солнечные лучи разогнали туман. Кожа покрывается горячей испариной, блестит, как масляная. Партизаны выходят на берег ручья, который стекает с холма и теряется в лесу. Они приглядываются, выбирают выгодные для боя позиции. У каждого свое место, все движутся уверенно, без суеты, как люди, хороню знающие свое дело. Командир только изредка отдает необходимые распоряжения. Часто лишь кивок головы выражает его одобрение. Туман над ущельем, по дну которого бежит ручей, еще противится солнечным лучам. Проходит несколько минут, и все уже на местах, готовые к бою. Туман стелется теперь только по самому дну ущелья. Яснее слышен плеск воды. Люди терпеливо ждут, не переговариваясь, не сводя глаз с верховья ручья.

Твое дыхание смешивается с моим. И возникает одно, единое, живущее той жизнью, которую мы ему даем. Руки твои двумя нежными голубками опустились на мои плечи; они открыли мне врата твоего царства. Дыхание твое так близко к моему, что я чувствую, как кожа моя отступает, боясь ранить твою, – такую нежную и чистую.

Командир снимает фуражку, кладет ее в сторону. Шея его покрывается обильным потом. Чакеньо привалился спиной к стволу дерева – кажется, он мирно отдыхает.

– Мы прошли тут очень рано.

– Я слышала, – говорит девушка.

Лаура достает воду выдолбленной тыквой. Туман задержался, повис над рекой. Девушка ставит тыкву на песок и глядит на противоположный берег. «Он проходил тут на рассвете», – говорит она себе, прикасаясь к своему запястью, на котором еще ощущает крепкие пальцы человека, сжавшего ей руку в ту ночь, когда в курятнике поднялся переполох. «Это бандит, убийца. Сегодня утром он шел убивать», – говорит она себе, стараясь отвести его руку и уклониться от дыхания, которое снова щекочет ей шею.

– Вернулась, – радуется старик и, обнажая беззубые десны, улыбается.

– Да, отец. Все тихо.

Старик выбирается из гамака и идет к двери. Широколистые бананы вплотную подступают к хижине. Через несколько шагов старик вдруг останавливается, встревоженный.

– Стреляют, – говорит он, и лицо его искажается от страха.

– Да нет, – говорит девушка, протягивая к отцу руку. «Не хочу, чтоб его убили, боже мой», – думает она.

Солнце достигло зенита. Лаура и старик едят в молчании, сидя на полу друг против друга. Собака устроилась между ними, ждет, когда ей кинут кусок.

– Лаура, я пришел потому, что люблю тебя, – говорит мужчина.

Я глажу твои волосы. Темные, как само обиталище жизни. Жизнь исходит из глубины твоих глаз, от твоих волос и наполняет мир, который обнимает меня.

Оба смотрят сквозь ветви на луну, с темной неровной выемкой на краю. Она видна сквозь ветви. Девушка вздыхает, мужчина снова обнимает се.

– Больше не стреляют, – говорит старик.

– Идут! – Чакеньо проворно вскакивает и хватается за оружие.

Все глядят на него – они знают, что солдаты сейчас примерно за последним поворотом ущелья; их еще не видно, но слух Чакеньо ужо уловил их присутствие.

Люди проверяют оружие и, затаив дыхание, ждут. Командир берет свою фуражку, неторопливо надевает ее. В дальнем конце ущелья появляется зеленое пятно, оно движется с осторожностью и останавливается возле огромной скалы. Потом делает знак, и из глубины возникает еще одно пятно, еще и еще… Чакеньо считает их сиплым голосом, еле прорывающимся сквозь зубы.

– Все. Дадим им подняться повыше, – говорит Командир.

– Они вернутся. Кажется, уже возвращаются, – беспокоится старик.

– Тут раненый, дедушка, – произносит человек, останавливаясь в дверях.

Лаура застыла в углу комнаты.

– У нас ничего нет. Мы не можем вам помочь, – говорит старик.

– Нам нужна кипяченая вода, – поясняет человек. – Мы заплатим, – добавляет он.

Старик почесывает в голове и глядит в темный угол, где по-прежнему стоит Лаура.

– Я дам, – говорит Лаура и выходит из потемок.

Мужчина смотрит на нее почти без удивления. Лаура проходит к двери совсем близко от него.

– Спасибо, – благодарит мужчина и спешит за ней.

Губы твои приоткрываются. Поцелуй еще неведом им, но они жаждут его. Они пытаются спастись бегством, когда я приближаю к ним свое лицо, пытаются, но не могут, их останавливает желание. Губы твои ждут. И вот, наконец, я прикасаюсь к ним своими, они приоткрываются, уступая натиску моей жизни и пропуская к ожидающей ее сокровищнице – твоей душе.

– Болит, Чакеньо? – спрашивает Хавьер раненого.

– Этот – мой, – говорит Чакеньо и прицеливается.

Хавьеру видно усталое лицо молодого офицера, ему даже удается разглядеть, как оно покрывается капельками пота, когда тот останавливается перевести дух. Офицер подносит руку ко лбу и вытирает пот. Он целиком погружен в свою физическую усталость и ни о чем не подозревает. Раздается щелчок, и на глазах у Хавьера лицо офицера словно стерли с окружающего фона, оно просто исчезло, будто его загородили ширмой, на которой нарисованы скалы и листва. Хавьер поворачивает голову и замечает у Чакеньо непроизвольную гримасу удовлетворения. Он всеми силами хочет отдалить эхо выстрела, который навсегда уничтожил офицера; и все же сам стреляет, думая уже лишь о том, чтобы стереть образ вспотевшего офицера и всех офицеров на свете.

– Ты для меня сама чистота, понимаешь? – говорит Хавьер. – Все остальное – это смерть, забвение…

Луна выплывает на клочок неба, уже усеянный звездами. Теперь ее можно увидеть всю целиком. Оба, Хавьер и Лаура, думают, как красива луна, как красива она сейчас, когда плывет по небу, не заштрихованная темными ветвями, которые порой совсем закрывали ее.

– Это мой друг, – говорит мужчина, указывал на раненого.

Лаура смотрит на него, но не произносит ни слова. Только дует на угли, разжигая огонь.

– Меня зовут Хавьер, – говорит мужчина.

– Меня – Лаура.

И вот оно, полное счастье, снова живое, трепещущее, его биение в наших сердцах: в твоем, Лаура, и моем. Мы должны посмотреть друг на друга, вот так вблизи, закрыть глаза и смотреть.

Чакеньо стонет от боли. Все его тело сводит судорога. На углях пляшет язычок пламени.

– Вода скоро закипит, – говорит Лаура и бросает взгляд на раненого. – Бедняжка, – прибавляет она.

Хавьер поднимает на нее глаза, трогает за локоть. Она вздрагивает, но тут же успокаивается.

– Я вернусь, как только смогу, в одну из таких ночей, – обещает Хавьер.

– Придут солдаты, – голос старика звучит из глубины хижины.

Ночь зарождается в сельве. Мрак забирается сперва в дупла стволов; оттуда он протягивает свои пальцы к кронам, упирается ладонями в землю и неслышной пантерой укладывается под деревьями.