Александр Колпакиди – Че, любовь к тебе сильнее смерти! Писатели и поэты разных стран о Че Геваре (страница 71)

– Врешь, – сердится сержант. – Ночью здесь кто-то был. Вон следы. Нас не обманешь, красавица. Вы укрываете самых настоящих бандитов. Они вас обокрали. Ну, говорите, не бойтесь.

«Не бойся», – слышится ей голос; откуда он – с реки, из темноты ночи?

– Так и знал, что случится беда, – сокрушается старик.

Сержант его не слушает, приказывает солдатам перетряхнуть весь дом. Лаура машинально твердит, что никого не видела.

– Когда я вышла, кур уже покрали, – говорит Лаура.

Сержант пристально смотрит на нее. Воображение рисует ему то, что скрывается под тонким свободным платьицем: кроме него, на девушке ничего нет.

– У тебя дочка-красавица, старик, – говорит он. – Береги ее от этих разбойников. Когда им мясца захочется, они стянут у тебя и эту курочку.

Старик не отвечает. «Увидал я тогда, как от реки вверх по тропке бежит сосед, – ну, думаю, молчи, я уже все знаю. А потом и Лаурита вот так же приходит с реки, и глаза у нее немыслимо блестят. Этого еще не хватало, – сказал я себе. – Я спросил, что с ней, а она хоть бы словечко проронила и пошла себе прямехонько в свой угол досматривать сны». Так думает старик, оставляя без внимания ухмылку сержанта.

А капитан, будь он проклят, все-таки мужчина что надо, ничего не скажешь, хоть сейчас готов один перестрелять в лесу всех партизан, они и пикнуть не успеют. Капитан – грудь колесом – вышагивает взад-вперед по площади поселка. Пусть все знают, что мы пришли сюда навести порядок. Кто из солдат не мечтает быть на него похожим, – мы даже согласны отрастить себе такие же усищи и такое же, скажем прямо, солидное брюшко – все же оно придает человеку важности и шику. Даже местные девицы млеют от одного вида нашего капитана. Пусть они думают, что эти партизаны какие-нибудь борцы за идею, это обыкновенные бандиты, они нападают на чужие дома, убивают беззащитных и, извините за грубое выражение, но так оно и есть, портят бедных девушек. А солнце, чтоб ему пусто было, печет зверски, пока капитан держит речь. Посреди площади народ сбился в кучу от страха и на каждый выкрик капитана согласно кивает головой. Все мы всходим потом, словно нас плавят в дьявольском горне. Здешний алькальд, тощий, бледный и дрожащий, точно душа кающегося грешника, подходит к капитану и что-то ему говорит. Капитан еще, кажется, не кончил, так что уж извините, почтеннейший, так вас и растак. Ходячий скелет умолкает, останавливается возле капитана и скребет у себя в затылке. Жалость берет, когда видишь ближнего в таком несчастном состоянии, что называется, богом забытого. И чтоб ни у кого, уважаемые граждане, и в мыслях не было укрывать это дерьмо, этих каторжников, в противном случае Верховное командование будет рассматривать ваши действия как измену родине. У меня по спине скатывается капля пота, толстая, как цикада, и беспрепятственно сползает вниз. Ни один боливиец не потерпит, чтобы какой-нибудь г… сукин сын, прошу прощения, приходится называть вещи своими именами, делал пакости матери-родине. «Какаду» начинает часто дышать, как собака в знойный полдень; тише, говорю, Какаду, услышит капитан, тогда держись, полтора болвана. Боливийцы умеют защищать свою землю, им, мол, пальца в рот не клади. Алькальд – и откуда только взялось – выдавливает из себя несколько капель пота, я мог бы поклясться, что он совершенно сух, сух как мумии, которыми в фильмах стращают зрителей. За примером не далеко ходить: кто не знает Игнасио Вагнера, говорит капитан и, конечно, добавляет – мать твою так. Капитан умолкает, только брюхо еще колышется как студень. Скелетик-алькальд спрашивает, кончил ли сеньор капитан; да, сеньор капитан кончил, пусть теперь говорит, если желает. Нам уже нечем потеть, не осталось у нас ни единой капельки пота, мы выжаты до дна этим чертовым солнцем, так что, если ему охота трепаться, пусть треплется, никто и бровью не поведет.

Часть первая

Отец ректор велел ему сесть и подождать минутку, пока он закончит письмо. «Радости и надежды, скорбь и муки людей нашего времени, особенно бедняков и бесчисленных страдальцев, – это радости и надежды, скорбь и муки учеников Христа», – прочел нараспев отец наставник, подняв указательный палец и выговаривая каждый слог с каким-то мистическим упоением. «Правильно, но это не значит, что все плохо в нашей церкви», – говорит Карлос, с кротостью глядя на него. «Ты слишком хорош сам, чтобы хорошо поступать… чтобы действовать, хочу я сказать», – замечает Хавьер. Отец ректор, по-видимому, не может подыскать нужного слова, он перестает писать и смотрит на юношу, не снимая пальцев с клавиш пишущей машинки. Мальчики вдвоем входят в дортуар. Усаживаются друг против друга. Хавьер замечает, что Карлос бледен. «Это ужасно, как ты мог принять такое решение», – бормочет Карлос. Хавьер шагает по комнате, нервничает. «Все подлинно гуманное найдет отклик в его сердце». Хавьер поднимается и говорит отцу наставнику, что хотел бы задать ему один вопрос. Священник откладывает книгу в сторону и всем своим видом изображает нетерпение, благостная мина исчезла с его лица. Карлос советует ему молиться ревностнее, просить бога о даровании более горячей веры. «Веру дарует бог, мы должны просить о ней. Нам редко приходит в голову молиться о вере». Отец ректор сказал: «Войдите». Хавьер медлит, мнется в нерешительности на пороге. «Войдите», – повторяет ректор. «Но позволь, сын мой, о чем ты говоришь? – недоумевает наставник. – Следует осмотрительнее выбирать слова; церковь не есть воплощение несправедливости, еще менее – отсутствия человеколюбия. Те граждане, которые не исполняют свой долг человеколюбия и справедливости, не представляют церкви». – «Но, святой отец, они ходят к мессе, причащаются, от них зависит жизнь католических учреждений». Хавьеру не спится, он встает с кровати. «Я должен осуществить свое решение сейчас или никогда», – думает он. Наставник смотрит на него с удивлением, рука его покоится на странице раскрытой книги. Друзья в комнате одни. «Читай. Или хочешь, чтобы прочел я?» – «Все равно». Хавьер садится на край кровати, свешивает ноги на пол. Холодные мозаичные плиты обжигают ступни. Карлос безмятежно спит. «Сном праведника», – думает Хавьер. Каждой косточкой ощущает он свои шаги. Мальчики, столпившиеся в коридоре, замолкают при его приближении и вновь принимаются болтать, как только он проходит мимо. Хавьер делает несколько шагов по комнате босиком. Стук в дверь канцелярии ректора звучит отрывисто. Карлос в испуге просыпается. «Извини», – говорит Хавьер. Два энергичных удара в дверь. Ректор вытаскивает бумагу из машинки и принимается перечитывать написанное; он откинулся всем телом назад и слегка раскачивается. Хавьер останавливается перед дверью ректората, оглядывается: позади длинный коридор словно протянулся в бесконечность, в бездонное ничто. Мальчики смотрят на него ледяными глазами, на лицах – холодные, застывшие маски. Хавьер присаживается к Карлосу на край постели. «Карлос, Карлос». «Потому-то церковь и ощущает себя как нечто близкое и подлинно солидарное с родом человеческим и его историей». «Я не хотел огорчать тебя». В комнате прохладно и почти темно, однако можно разглядеть круглое мальчишеское лицо Карлоса. «Пожалуйста, повтори это еще раз», – просит Карлос. Наставник побледнел. «Неужели у тебя нет ни капли здравого смысла?» «Ну хорошо, что же все-таки привлекает этого юношу?» – говорит ректор, не отрывая глаз от исписанного листа. «Перед церковью, таким образом, весь мир, иными словами вся человеческая семья, объединенная общностью конкретных элементов действительности, среди которых она живет». Карлос перестает читать и поднимает глаза на Хавьера, тот вздыхает и говорит, что не знает уже, что и думать, все так перепуталось. «Речь идет о любви, а не о понимании, Хавьер», – замечает Карлос. Из своего окна Хавьер смотрит на безмолвное звездное небо. В комнате слышно лишь спокойное, ровное дыхание Карлоса. «А различные учения – социализм, психоанализ, экзистенциализм – разве они не часть этих элементов действительности, этой общности, в которой живет человечество?» – спрашивает Хавьер. Лицо отца наставника багровеет. «У нас есть энциклики», – говорит он. Карлос просыпается и глядит на Хавьера с изумлением: «Друг, друг». Ректор обращает свой взор на уставленную книгами полку и проводит рукой по лбу с выражением усталости и отчаяния. «Целых шесть лет вы считались лучшим учеником», – замечает отец ректор. В коридоре горят небольшие светильники, отбрасывающие пятна утомительного желтого света. Свет падает сверху на лица воспитанников, искажая черты, делая их похожими на причудливые резные маски. «Да, Карлос. Речь идет именно о любви, но любовь это то, что побуждает к действию, это не любовь философов, это любовь тех, кто переживает ежедневную усталость, – только такая любовь способна облегчить человеческие страдания». Карлос опускает голову. Отец наставник входит, улыбаясь, с толстой книгой в руках. «Друг, ты, кажется, уже молишься», – думает Хавьер, глядя на склоненную голову Карлоса. «Мир – подмостки человеческой истории, с ее порывами, поражениями и победами; мир, который, по убеждению христиан, зиждется на любви создателя». – «Но разве вы не видите, отец наставник, что церкви больше нет среди людей? Церковь осудила их, продолжает осуждать ежечасно». Ведь это же первое, чему нас учат: что плохо у других, где они сплоховали. Не осталось никаких следов человечности. Даже здесь, в этих стенах, где мы переживаем грядущую горечь мира. «Ну, конечно, Хавьер, я уже знаю, что тебя беспокоит, но…» Ректор замолкает, так и не подобрав нужного слова. Карлос смотрит на него глазами, полными слез. «Из-за тебя у меня сжимается сердце, брат», – говорит Хавьер и утыкается головой ему в грудь. «С незапамятных времен мы знаем только одно: в чем ошиблись другие. И не колеблясь ни минуты, отмечаем их идейные просчеты и практические ошибки. Сами же никогда ни в чем не ошибаемся». Утро занимается в небе, простирает свои крылья над крышами. Наставник с размаху ударяет кулаком по столу: «Это невыносимо! Я больше не могу позволять тебе нести этот вздор!» Ректор смотрит на него с заученным сочувствием: «Наверное, ты немного утомлен». Отец наставник входит в класс, тщетно ищет взглядом Хавьера. «Хавьеру сегодня нездоровится», – поясняет Карлос. Наставник окидывает воспитанников горящим взглядом, в котором можно прочесть: «Ну, не говорил я вам, что с ним что-то не так?» Карлос опускает глаза. «Давай-ка почитаем, Хавьер; это всегда успокаивает, умиротворяет, создает чувство гармонии». «Есть вещи, которым не следует искать никакого объяснения по той причине, что его не существует», – говорит ректор. Хавьер стучится в дверь канцелярии и ждет. «Ладно, Карлос. Оставь меня одного». «В наши дни род человеческий, ошеломленный своими собственными открытиями и собственным могуществом, часто с тоской задает себе вопросы о происходящих в мире процессах, о месте и назначении человека во вселенной, о смысле его индивидуальных и коллективных усилий», – читает наставник. Хавьер один у себя в комнате. Ложится на постель и лежит с открытыми глазами. Кто-то остановился у дверей. Хавьер услышал несколько неуверенных шагов, может, это Карлос, думает он, но тут же отвергает предположение – ведь Карлос бы вошел без колебаний. «Пойми, если ты уже сейчас постоянно за все в тревоге, ты никогда не почувствуешь удовлетворения… Сейчас перед тобой стоит непосредственная и в высшей степени практическая, жизненная задача: ты должен окончательно созреть, возмужать умственно и духовно; и тогда, только тогда ты полностью поймешь все то, что сейчас тебя возмущает». Наставник садится и начинает свой урок. Карлос размышляет о Хавьере. Карлос обнимает Хавьера и просит его подумать еще раз, говорит, что его решение ужасно. «Дух наш христианский и евангельский», – звучат слова ректора. Хавьер берет книгу и следит за чтением. «Повтори этот стих», – просит Карлос. Наставник остановился перед комнатой Хавьера; поднимает руку, чтобы постучать; но нечто более сильное, чем это намерение, отводит ее в сторону. «Сегодня останусь у себя. Не пойду на занятия», – говорит Хавьер. Рука наставника опускается. «Поговорю с отцом ректором», – решает он и тут же поворачивает назад. «Карлос, я думаю об этом уже не первый месяц. Ты ведь знаешь». – «Это так, но подумай, ты же перевернешь всю свою жизнь», – говорит Карлос. «Церковью не движут никакие земные устремления. У нее единственное чаяние: под эгидой святого духа продолжать дело господа нашего Иисуса Христа, который явился в мир, чтобы оставить ему истинный завет, чтобы спасать, а не судить, чтобы служить, а не принимать услуги». «А не принимать услуги, а не принимать услуги», – твердит про себя Хавьер. «С другой стороны, ты еще недостаточно подготовлен для того, чтобы понять и оценить по-настоящему серьезность собственных заявлений, которыми ты бросаешься походя», – говорит наставник уже несколько спокойнее. «Но когда я буду способен это понять, отец? Почему мы все так усложняем? Ведь мы превратили религию малограмотных пастухов и рыбаков в целое греко-романское сооружение, в котором богословские тонкости и нагромождения правил стали выдаваться за ее суть!» Брови отца ректора поднимаются от удивления. «Однако, сын мой, сын мой», – начинает ректор. Карлос встает с кровати и делает по комнате несколько шагов, низко опустив голову. Затылок разрывается от боли. «Может, дать тебе отпуск, сын мой?» Отец наставник снова берется за книгу и возобновляет чтение, на этот раз воздержавшись от каких-либо комментариев. В классе тяжелая, напряженная атмосфера. «Отдых всегда действует ободряюще, укрепляет, вливает новые силы, помогает бороться с душевной усталостью», – убеждает ректор. Друзья обнимаются; они глядят на расплывчатые тени за окном, предвещающие наступление нового дня. «Это слово любви, Хавьер», – говорит Карлос. «Скажу об этом ректору сейчас же, сегодня же, днем или ночью», – говорит Хавьер. Хавьер садится рядом с Карлосом. На занятиях никто не разговаривает. «Отец, я вынашиваю это в себе много месяцев». В полдень приходит Карлос и сообщает, что с ним беседовал преподаватель богословия и рассказал, как он подходил к дверям, но не решился войти. «Человека, самого человека надо спасать. Самое общество человеческое надо обновлять». Карлос молча плачет и берет его за руку. В коридоре слышатся шаги. Хавьер все так же лежит с открытыми глазами на кровати, уставившись взглядом в пятно на потолке, которое колеблется, то разрастаясь, то вновь делаясь едва заметным. «Перемена такого рода означает, что жизнь твоя потечет по новому руслу», – говорит ректор. Наставник продолжает читать текст, Карлос опускает голову. Друзья обнимаются, откладывая книгу в сторону. «Я буду с грустью вспоминать об этом всю жизнь, потому что мы уже никогда не станем такими, как сегодня, какими были прежде», – произносит Хавьер. «Нет, нет, не говори так», – умоляет Карлос. Комната залита ярким светом, и с просторного двора главного корпуса семинарии доносится нежный и проникновенный призыв колокола. «Да, он человек, но человек очень цельный, человек душой и телом, сердцем и совестью, разумом и волей…» Карлос протягивает руку и дотрагивается до руки друга. Карлос. За цельного человека. Карлос.