Александр Колпакиди – Че, любовь к тебе сильнее смерти! Писатели и поэты разных стран о Че Геваре (страница 72)

Шаги удаляются по коридору. Хавьер откладывает журнал в сторону. «Это было бы величайшей глупостью», – думает он. На мгновение наступает полная тишина. «Хуана, не делай этого», – мысленно говорит Хавьер. Девушка стоит в конце коридора, рука ее замерла на выключателе. Слышно учащенное дыхание. Под ногами скрипнула доска. Хуана вздрагивает и отдергивает руку. В коридоре темно. «Зачем я это делаю?» – ужасается она и идет на цыпочках к комнате Хавьера. Нервы ее напряжены, все тело сотрясает дрожь. «Зачем я это делаю? Ни за что, ни за что…» – твердит она.

Хавьер снова берется за журнал. «Приговорен к смерти», – читает он. Фраза не слишком задерживает его внимание. Он думает о Хуане, которая, наверное, стоит там, в коридоре. «Это поистине великий ирландский актер», – читает Хавьер. Откладывает журнал и встает. Вглядывается в лицо обреченного актера. Красивое мужское лицо, маской равнодушия прикрывшееся от вспышек репортерских ламп-молний. В коридоре какой-то шорох. «Там Хуана, она придет», – говорит он себе, одновременно радуясь и досадуя. Девушка снова остановилась. «Зачем, зачем я это делаю?» – твердит она про себя. Сейчас она возле дверей в спальню родителей Хавьера. Воображение рисует ей, как отворяется дверь и высовывается рассвирепевшее лицо хозяина. Что бы она сказала старику? Она бы не знала, куда деваться. Лучше думать о том, что ей предстоит завтра, о сделанном за день, о словах Хавьера: «Этой ночью я жду тебя в моей комнате. Ты должна прийти». Кажется, что вот-вот лопнут вены на висках. Хоть бы Хавьер помог. «Выйди», – заклинает она. «Я здесь, Хавьер, ты же знаешь», – думает она исступленно. В хозяйской спальне кто-то заговорил. Ноги у Хуаны задрожали и стали подгибаться. Никогда еще коридор не казался таким длинным и мрачным.

Хавьер смотрит на лицо печального и веселого актера, «кумира публики, везде, где бы он ни находился, который ныне вкушает всю горечь своей обреченности». Актер учтиво взирает на него с журнального листа. «Хуана, ты не должна приходить сегодня, – думает он. – Хуана, бедняжка, не надо, не приходи больше».

Стоя в коридоре, Хуана молит бога, чтобы Хавьер открыл дверь, избавил ее от стыда открывать самой. Она делает три решительных шага. В родительской спальне, которая, наконец, осталась позади, старики возобновили разговор. Хуане кажется, что она слышит, как хозяин говорит что-то вроде «как ты сказала?» или «какое наказание», потом женский голос произносит фразу, которую можно понять: «И он, должно быть, страдает», или – с не меньшей вероятностью – «он тоже не понимает», Хуана добралась до комнаты Хавьера. Прислоняется щекой к прохладным доскам двери. Гладит их ладонью. Слезинка – от утомления, стыда и радости – стекает по щеке, она не утирает ее; на шее слеза иссякает. «Боже мой, боже мой, а если он рассердится, что я пришла? – спрашивает она себя. – Что, если он переменился с сегодняшнего утра?» В комнате стариков заговорили повышенным тоном, заспорили, и тут же спор оборвался, наступила тишина.

Хавьер вновь вытянулся на кровати, взял журнал и опять принялся за чтение. «Когда врач уведомил знаменитого трагика о состоянии его здоровья и посоветовал…» Пальцы Хуаны тронули ручку замка, металл обжег ее холодом; Хуана на мгновенье отдернула руку. «Он сказал, слабо улыбаясь: я уже придумал себе эпитафию». Ручка сдвигается с места, издавая едва слышный скрип. Хавьеру должно быть видно, как она поворачивается. Он продолжает еще читать, что сказал актер дальше: «Как жаль! Боже мой!» Хавьер встает и подходит к Хуане: она застыла, словно пригвожденная к порогу, бледная, не решаясь сделать пи шагу больше. Ее неподвижный взгляд направлен в какую-то точку позади Хавьера, в неопределенную даль. Рука не отрывается от двери. Свет, падающий из комнаты, обрисовывает в коридоре бесформенную, уродливую тень. «Как хорошо, что ты пришла!» – шепчет Хавьер и берет ее руку, все еще держащуюся за дверь. «Ты не ждал меня», – говорит девушка, не выпуская дверной ручки. Хавьер один за другим медленно и ласково отцепляет ее пальцы.

Он запирает дверь. Хуане немного легче на душе, она смотрит на брошенный на пол журнал. «Я читал», – поясняет Хавьер, чтобы сказать что-нибудь.

Хуана больше не раскрывает рта, садится молча на край кровати. Руки и голова кажутся ей тяжелыми и лишними, мешают. Хавьер присаживается рядом и берет ее руки в свои. «Хуана, – шепчет он в самое ухо девушки. – Наконец-то ты пришла». Хуана опускает голову. Хавьер обвивает ее тело руками и наклоняет к подушке. «Ты велел мне прийти», – говорит Хуана. Хавьер думает о бедном актере, которому суждено покинуть ту единственную жизнь, что у нас есть. Он целует девушку. Хуана смотрит на него и мягко отстраняет. «Хавьер, нехорошо все как-то». Юноша выпрямляется, пристально глядит на нее. Глаза его на мгновение застилает тень нерешительности, мимолетное облачко. Девушка поднимается и вздыхает. «Погаси свет», – велит ей Хавьер. «Нет, не знаю, нехорошо это». – Голос Хуаны звучит жалобно и словно издалека. Хавьер подходит, обнимает девушку за талию и тянет за собой к выключателю. «Я сам погашу, Хуанита», – говорит Хавьер, целуя ее. Девушка берет его руку и привлекает к себе. Два лица сливаются, смешиваются в темную массу. Два тела, покачиваясь, движутся к ложу.

Отец стоит в дверях, Хавьер глядит на него – все еще трясущегося, с широко открытым ртом. Мать кидается к сыну. «Постой! – кричит она. – По…» Он на улице, один, без гроша в кармане. Зимнее холодное утро. «Ты мой сын, а не выродок!» – кричит отец, вскакивая из-за стола и швыряя салфетку к себе в тарелку. Хавьер видит, как салфетка постепенно напитывается влагой и наконец тонет в супе. «Тише, сынок, успокойся», – молит мать. Прохожие пристально и удивленно смотрят на него; потом – Хавьер это чувствует – не удерживаются и оборачиваются, смеясь и отпуская шутки. «Отец, я больше не могу так жить». – «Я тебя не понимаю». – «Давайте лучше есть суп, он стынет», – вмешивается мать. «Но, мама, я должен сказать, что думаю. Я больше не могу. Это несправедливо». Мать обнимает его, отрицательно качает головой. «Сделай это ради меня, ладно?» Какие-то ребята бесцеремонно показывают на него пальцем и перешептываются. Мать вошла к нему в комнату. Смотрит и не может вымолвить ни слова. «Наверное, у меня не в порядке костюм или лицо испачкано», – думает Хавьер, переходя Прадо. Мать берет его за руку. Хавьер останавливается и, подумав, решает перейти Прадо и свернуть на улицу Испании. Салфетка постепенно становится темно- кремовой. «Пожалуй, так она красивей, чем сухая», – думает Хавьер. Мать смотрит ему в глаза, не в силах сказать ни слова. Он гладит ей волосы. Отец вошел в столовую, он что-то предчувствует – лицо его приобрело напряженное выражение и привычная лучезарная улыбка превратилась в ненужную, нелепую гримасу. «Погоди, не сейчас, погоди», – шепчет мать, хватая Хавьера за руки. Хавьер запирается у себя в комнате, начинает переодеваться. «Откровенно говоря, я не могу тебя понять». Хавьер подходит к решетке и протягивает руку. Входит Хуана, держа в руках супницу; здоровается с хозяином. Старик едва кивает в ответ. «Сначала ты твердил: хочу поступить в семинарию. Мы с мамой пытались тебя отговорить, но, в конце концов, после длительных споров вынуждены были уступить, ничего не поделаешь. Я знал, что на этом поприще тебя ждет поражение. Священников делают из другого теста. Но я уступил. Еще бы – это же было твое призвание, «зов божий». Хавьер присаживается на скамейку в сквере на площади Барба-де-Падилья. Площадь крохотная, но много значит для Хавьера, она навевает ему воспоминания детства; он так ясно видит себя резвящимся здесь среди разных горок, бумов и других сооружений для детских игр, которых тут уже давно нет. Мимо проходят двое мальчиков – при виде Хавьера они смеются. Хавьер нехотя поднимается со скамьи.

Подавая суп, Хуана украдкой поглядывает на него. Хавьер ни словом не обмолвился ей о своих намерениях. Сейчас, видя отчаяние девушки, он чувствует угрызения совести. Хавьер подходит к киоску. «Последний раз куплю у старика», – говорит он себе. «Потом ты вдруг являешься, когда тебя никто не ждет. С призванием покончено. Я готов все забыть. Ни словом тебя не упрекаю. Мы с мамой радуемся, что ты с нами. Тебе приходится начинать сначала». Хавьер слышит, как кто-то подходит к его комнате. Дверь отворяется. Прислонясь к решетке, Хавьер чувствует холод металла. «Ты кончишь в тюрьме, сынок», – говорит ему мать. Хавьер с презрением оглядывает свою комнату, прежде такую уютную. «Дай ему хотя бы спокойно пообедать. Ты знаешь, как он устает за день». – «От чего устает?» – «На нем лежит огромная ответственность, он отвечает за предприятие». – «Я хотел бы, чтобы он хоть раз, один только раз испытал другую ответственность, чтобы он пережил то, что пережинает человек, который не может принести домой кусок хлеба». – «Ты опять свое…» «Как поживает папа, Хавьерито? – спрашивает киоскер. – Пожалуйста, вот пачка сигарет». – «Спасибо… и… пока». – «Не беспокойтесь, дон Хавьерито». «Никто не виноват, что родился богатым, что живет в достатке, благодаря своей энергии, наоборот…» «Не беспокойтесь, дон Хавьерито, я запишу на счет вашего отца». «Но я решил жить по-другому. Я не собираюсь стать директором по наследству». Мать смотрит на него, прижимается лицом к его лицу; в глазах ее сквозит усталость, в них дрожат слезы. «Я не хочу потерять тебя», – говорят эти печальные глаза, терзая ему душу сильнее, чем слова.