Александр Колпакиди – Че, любовь к тебе сильнее смерти! Писатели и поэты разных стран о Че Геваре (страница 73)

Уже на улице Хавьер вспоминает взгляд матери. «Это моя горестная дань, моя жертва», – говорит он себе. «Все выдумки твоих дружков да бредовые идеи из твоих книжек», – бросил ему отец, побледнев от гнева. Он отворяет шкаф и выбирает одежду, которая кажется ему поизношенней и попроще. «Дон Хавьерито, я не хочу совать нос в ваши дела, но, по-моему, этот костюм…» Спускаясь, он видит, что отец, уперев руки в бока, стоит посреди коридора. «И наконец тебе вздумалось заняться общественными науками. Хорошо, никто не против. Тогда ты берешься за книги этих ненормальных, пораженных недугом ненависти. Время от времени ты изрекаешь идиотские фразы. Я терплю. Уповаю на то, что это у тебя вроде горячки и со временем пройдет». Хавьер оглядывает свой костюм: потертые, старые брюки цвета хаки, красная рубашка и оставшаяся с семинарских лет толстая синяя куртка с чересчур короткими рукавами. «А, вот отчего люди смеются», – говорит он с улыбкой самому себе. Из-за отцовского плеча высовывается голова матери. Все молчат. Хавьер проходит, почти касаясь их. Мать принимается плакать. «Оставь, пусть уходит. Он еще вернется; работать-то этот вшивый интеллектуал не умеет», – говорит отец, удерживая жену, готовую кинуться вслед за Хавьером. Хавьер подходит к двери и протягивает руку. До ушей его доносится сдавленное рыдание. Он поворачивает голову – позади отца, закусив зубами уголок фартука, застыла в темном коридоре Хуана. Хавьер с силой нажимает на дверную ручку. «Это вы, верно, на пари, а, дон Хавьерито?» – интересуется киоскер. На улице Испании стоит та же тишина, что и на других. Сейчас лучше пройти улицу 25 Мая до самого конца, зайти за Хосе, а потом вместе добираться на грузовике до Ла-Паса. «Нет, это совсем не увлечение и не жажда необычайного, – говорит он матери. – Все гораздо серьезней: это то, что я должен сделать; то, к чему я от рождения чувствую себя призванным». – «То же самое ты говорил, когда…» Мать умолкает, ни словом не желая причинить боль сыну. Он распахивает дверь, свежий утренний ветер бьет ему в лицо. «Бедная Хуана», – успевает подумать он. Потом оглядывает свою комнату и выходит в коридор.

«Вот и ты, наконец, – говорит Хосе. – Ну что ж, старик не будем терять времени». «Разрешите угостить вас сигарой, дон Хавьерито!» – «Нет, нет, спасибо, я спешу». Старик настаивает. Чтобы не обидеть его, Хавьер соглашается. «В молодости я тоже был сорвиголова, дон Хавьерито. Однажды я побился об заклад, что появлюсь на городской площади в женском наряде. Конечно, в ту пору Кочабамба была раз в пять, если не в шесть, меньше нынешней, а улица Прадо еще только намечалась». «Я попрощаюсь с Чернушкой. Войдешь со мною или обождешь?» – спрашивает Хосе. «Подожду». «Делать нечего, пришлось выполнять задуманное. Ладно, дон Хавьерито. Натянул я материнскую юбку – и на площадь. А там, представляете себе?..» Хосе делает несколько шагов и возвращается, на глазах у него блестят слезы. «Бедная, снова будет плакать. И так проплакала всю ночь», – говорит он. Хуана закусывает край розового фартука. «Да провались оно к чертовой матери, это право собственности…» – «Ради бога, не употребляй ты этих ужасных выражений», – умоляет мать. Отец в бешенстве вскакивает из-за стола, кричит: «В доме стало невозможно разговаривать!» «А приятели бегут следом, дон Хавьерито, и, извините за выражение, выламываются: «Ну что за красотка! Вот с такой бы…» И уж не помню, что еще, дон Хавьерито». Хосе подносит руку ко лбу. «Но она все поймет. Я ей сказал, что мы это делаем ради будущего нашей родины, ради наших детей и вас самих. Да, это очень непросто, старик», – говорит Хосе. Хавьер обнимает его за плечи и старается утешить.

Молодые люди идут к проспекту Арома. Хуана опускает голову, а отец Хавьера отстраняет жену и идет к парадному, которое осталось открытым. «Тут, откуда ни возьмись, появляется какой-то паршивый забулдыга, порядком, простите, дон Хавьерито, за выражение, косой, и сразу обращает на нас внимание, особенно на меня. Приятелей моих в один миг как ветром сдуло, и я остаюсь одна, то есть один, с глазу на глаз с этим пьянчугой. А тот с ходу начинает приставать, приглашает переспать и обещает подарить прехорошенькую штучку». Хавьер поджидает Хосе возле его дома. В этом квартале наряд Хавьера никого не удивляет. Отец добегает до дверей, и с презрительной улыбкой смотрит на сына. Хавьер отворяет калитку. На улице мало прохожих, холодно. Отойдя немного от дома, он останавливается и думает, как лучше добраться до района Капчи. «Потом этот тип, дон Хавьерито, пытается давать волю рукам. А я даже пожаловаться не могу карабинеру, который стоит на посту у префектуры. В конце концов я не выдерживаю, награждаю пьяницу увесистой пощечиной и говорю своим натуральным басом: «Пошел ты к такой-то матери!» Пьяница зашатался и от изумления прикрыл глаза, на отвислой губе у него показалась кровь». Киоскер заливается смехом… «Как это тяжело, старик», – говорит Хосе. Хавьер ласково смотрит ему в лицо. Чернушка провожает Хосе до дверей, двое ребятишек вцепились ей в юбку, не понимая, почему мать плачет. А та поднесла край передника ко рту и в бессильном отчаянии теребит его зубами. Лица Хуаны уже не различить. Отец стоит в дверях, заслоняя коридор. Чернушка и Хуана ничего не понимают, они только кусают свои фартуки и плачут. Стоя в дверях, отец подымает над головой кулак, но тут же опускает его, так ничего и не сказав. Вслед за ним из коридора появляется мать и кричит: «Постой!» Теперь Хавьеру надо решить, каким путем лучше добраться до района Капчи.

Наконец спуск кончился у последней галереи Царства. (До этого им пришлось миновать четвертый круг и пятый. Он, Хавьер, превращался на время в Вергилия, а потом в определенный момент необычайного путешествия утрачивал ипостась учителя и проводника, тогда как верный ученик начинал свою метаморфозу, превращаясь в Вергилия, – даже оливковая ветвь венчала его чело – и приобретал повадки учителя; ибо на пути к городу Хавьер был еще тем, кто отвечает, а Хосе – тем, кто спрашивает.) «Присядьте, товарищ», – сказал Он и протянул руку. (Раньше руку протягивал Хосе, указывая пальцем на белую громаду горы, выросшую перед ними. Хавьер взглянул на Ильимани[16] и поделился со своим другом всем, что знал, попросив его сидеть с закрытыми глазами, пока он будет рассказывать. Поезд наконец пробежал последние километры своего долгого однообразного пути через Альтиплано[17].) Хавьер ответил – да, они с товарищем прибыли вчера в ночь. Он посмотрел на людей, рассаживающихся возле Него, и улыбнулся такой располагающей, открытой улыбкой, что Хавьер даже усомнился, может ли человек, столь расположенный к откровенности и столь непосредственный, выполнять те задачи и нести ту ответственность, которые осуществляет и несет Он.

Хосе, человек, знавший больше других, больше Хавьера, что лишь доказывало величие дела, которому он себя посвятил (то было дело всей его жизни, единственное, которое позволило ему найти себя), потому что – Хавьер это понимал – нельзя сказать, что ему легко было оставить свою жену (бедную простодушную женщину, для которой все это было почти полной неожиданностью. Хосе любил называть жену «Чернушкой». Хавьер ее почти не знал. Действительно, он вспоминал, что видел ее дважды, в первый раз Хосе в восторге от нового товарища по партии пригласил его к себе и познакомил с женой, испытывая чувство, схожее с тем, которое, несомненно, испытывает ребенок, тайком показывая своему приятелю игрушку, принадлежащую ему одному. Хавьер подал ей руку и ощутил в своей ладони маленькую ладонь – такую хрупкую и бесплотную, что она никак не соединялась в его представлении с этой женщиной, которая не только безропотно тащила на своих плечах весь дом, но и работала в ткацкой мастерской вместе с мужем), – итак, Хосе задал какой-то вопрос, какой – Хавьер, будучи слишком возбужден и взволнован, не понял. Прежде чем ответить, Он шепотом переспросил товарища, сидевшего рядом. Потом коротко ответил и замолчал, а на лице его опять засветилась милая улыбка. Все подняли глаза на Хавьера. Он не сразу сообразил, что его о чем-то спрашивают. Не зная, что сказать, он посмотрел на Хосе. Приятель одобрительно кивнул, как бы подбадривая его и побуждая говорить, хотя Хавьер даже приблизительно не уловил смысла услышанного. Тогда Он обернулся к кому-то назад, как бы давая Хавьеру время собраться с мыслями. Хавьер чувствовал, что последнее слово фразы, которую Он произнес, застряло у него в ушах, словно легкое птичье перышко в тихом закутке: «Решение». Кто-то вышел из темноты, прорвав плотный круг желтого света. Потом Хавьер услышал позвякиванье стекла. «Кофе», – сказал Он. Рука (она чем-то напомнила Хавьеру руку Чернушки, тоже предложившей ему в тот вечер кофейку; он поспешил тогда согласиться, желал поближе сойтись с этой семьей, которая не знала, чем еще попотчевать молодого гостя из буржуазной семьи) поставила перед Командиром чашечку дымящегося кофе. Хавьер ответил: «Да». Голос его, казалось, прорвался с трудом, ободрав ему горло, потому что (он это знал) короткое односложное словечко, которое можно заменить легким кивком головы, решало всю его дальнейшую жизнь. «Чудесно», – сказал Он и указал на товарища, который введет его в курс дела. Та же рука вновь прорвала световой круг и поставила чашечку кофе перед Хавьером. Хосе с улыбкой поглядел на него сквозь струйку пара, змеившуюся из чашки. (А во второй раз его уже не смогли угостить даже «кофейком», потому что бедная Чернушка с трудом сдерживала слезы, застилавшие ей глаза; она видела, как отец ее детей оставляет дом и все, что им удалось нажить, ради чего-то, непонятного ей.)