Александр Кочетов – Домохранители (страница 5)

Он стоял на пороге, осознавая, что ступил на священную землю. Это было святилище. Повсюду — книги. Они теснились на полках, лежали стопками на полу, покрывали письменный стол бесконечным бумажным слоем. Среди них, как артефакты забытых цивилизаций, стояли макеты замков из спичек, причудливые резные фигурки лесных духов, стеклянные шары с застывшими внутри фигурками.

Вспомнив о поручении, Федя начал искать сантиметр. Его взгляд скользил по хаотичному порядку стола: перьевые ручки, пузырьки с засохшими чернилами, какой-то кусок камня … И тогда он увидел это. На верхней полке, в узком просвете между стопкой фолиантов по мифологии и старой, покрытой паутиной чернильницей, лежала тетрадь. Небольшая, в кожаном переплёте, потёртая до белизны на углах. На корешке, выцветшими, но всё ещё различимыми чернилами, было выведено: «Мои монстры».

Сердце Феди заколотилось с такой силой, что ему стало трудно дышать. Оно будто выпрыгнуло из груди и застряло где-то в горле. Всё остальное перестало существовать. Шуршание за окном, голоса с улицы, даже собственный страх — всё растворилось. Была только эта тетрадь.

Он медленно, как в замедленной съёмке, потянулся к ней. Пальцы его дрожали. Он снял тетрадь с полки, и она оказалась на удивление тяжёлой, будто в неё были вплетены не только чернила, но и свинец тайн. Он провёл ладонью по обложке, ощущая шершавую кожу и тёплую, почти живую энергию, исходящую от неё. Он хотел открыть её. Он должен был открыть.

Аккуратно, как сапёр с миной, он приоткрыл потрёпанную обложку. Из-за неё выскользнул и упал на пол пожелтевший листок. Федя наклонился, чтобы поднять его. Это был рисунок. Детский, неуверенный, нарисованный не умелой рукой писателя, а скорее рукой ребёнка или… того, кто только учился чувствовать. На нём был изображён не ужасный монстр. Это был одинокий, бесформенный силуэт, сидящий в углу листа. Он смотрел на весёлый хоровод других существ — смешных, добрых, с глазами-точками и улыбками-закорючками. Силуэт в углу был один. И в его бесформенности читалась такая тоска, такая глубокая, вселенская грусть, что у Феди снова сжалось сердце, но уже по другой причине.

И в этот миг, прямо у него за спиной, громко, отчётливо скрипнула половица. Звук был таким резким и неожиданным в царящей тишине, что Федя вздрогнул всем телом. Ему показалось — нет, он как будто увидел краем глаза — как тени на стене, отброшенные книжными шкафами, дёрнулись и сдвинулись. Не от движения солнца, а сами по себе. И ему почудилось, что из-за громады письменного стола, из самой гущи теней, на него кто-то смотрит.

Паралич страха сковал его. Тетрадь в его руках внезапно стала раскалённым углём, жгущим пальцы. Он ахнул, бросил её обратно на стол, не глядя, не думая. Развернулся и пулей вылетел из кабинета, захлопнув дверь с такой силой, что с полки рядом упал и разбился маленький фарфоровый дракончик.

Федя прислонился к стене в коридоре, тяжело дыша. Перед глазами всё ещё стоял тот одинокий силуэт на рисунке. И ему было уже не важно, что он не нашёл сантиметр. Он нашёл нечто большее. И теперь он знал наверняка: в этом доме он не один.

Глава 3. Знакомство под кроватью.

Вечер спустился на дом, как мягкая, тёплая птица, сложившая крылья. На кухне пахло гречневой кашей, топлёным молоком и тем самым малиновым вареньем, которое стояло в центре стола, почти пустое, как разграбленная сокровищница. Крышка от него лежала рядом, беззаботно и бессовестно.

Свеча в жестяном подсвечнике отбрасывала на стены гигантские, пляшущие тени от трёх сидящих за столом фигур. Бабушка доедала последнюю ложку, её движения были неторопливыми и точными. Федя ковырял кашу, всё ещё находясь под впечатлением от дневных открытий. Его взгляд то и дело скользил по углам, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась ему многослойной, как пирог: сверху — обычная ночная тишь, а под ней — целый мир скрипов, шорохов и чьего-то невидимого присутствия.

Ксю сидела, сгорбившись над своим телефоном, как над холодным очагом. Экран, лишённый сети, был для неё чёрным зеркалом, в котором отражалось лишь её собственное, искажённое обидой лицо.

— Спасибо тебе, Феденька, что помог с коровой, — нарушила тишину Вера Семёновна, и её голос прозвучал как одобрительное поглаживание. — Настоящий хозяин растёт.

Федя вспыхнул от гордости, но тут же сник, когда бабушка перевела свой тёплый, но теперь слегка укоризненный взгляд на Ксю.

— А ты, Ксюша, посуду поможешь помыть? А то сидишь, в своём телефоне копаешься, а он всё равно не работает.

Ксю подняла глаза. В них не было ни смущения, ни желания помочь. Только язвительная, отстранённая усталость.

— Я медитирую, — отрезала она. — Это сейчас модно и очень помогает снять напряжение.

Бабушка покачала головой, но спорить не стала. Вместо этого её взгляд упал на банку с вареньем. Она прищурилась, и на её лице появилось выражение, знакомое всем, кто когда-либо жил в старом доме с невидимыми сожителями — смесь досады, понимания и странной нежности.

— Ой, опять кто-то малиновое утащил! — воскликнула она, глядя не на детей, а куда-то в пространство над их головами, словно обращаясь к невидимому, проказливому духу. — Ну хоть бы крышку получше закрыл, а то засохнет!

И в этот момент Федя, сидевший напротив, увидел это. Его ложка замерла на полпути ко рту. Банка с вареньем стояла на столе. Крышка лежала в сантиметре от неё. И вдруг, без малейшего дуновения ветра, без толчка, сама собой, с тихим, но отчётливым щёлк, крышка приподнялась, провернулась на четверть оборота и плотно, аккуратно накрутилась на горлышко. Движение было быстрым, ловким и абсолютно самостоятельным.

Федя аж подпрыгнул на стуле.

— Вы… Видели? — выдохнул он, тыча пальцем в банку. — Банка закрылась сама?!

Ксю, оторвавшись от чёрного экрана, бросила на него взгляд, полный предельного сарказма.

— Ага, закрылась-открылась, видели! — передразнила она. — Ты, похоже, не только в монстров веришь, но и в призраков.

— Нет, правда! — настаивал Федя, его сердце снова забилось знакомым, щекочущим ритмом открытия. — Я видел!

Ксю закатила глаза, но внезапно в них мелькнула искорка нехорошего, ядовитого веселья. Ей нужно было сменить тему, и заодно — проучить этого фантазёра, из-за которого она оказалась в этой глуши. Она наклонилась к брату, и её голос стал сладким, медовым, каким говорят маленьким детям перед тем, как сообщить, что нужно сделать укол.

— Феденька, а ты знаешь, что в твоей новой комнате, под кроватью, живет Зелёная Рука?

Федя замер. Ложка выпала у него из пальцев и с грохотом упала на тарелку.

— Она такая длинная-предлинная… — продолжала Ксю, наслаждаясь эффектом, — зелёная и липкая, как варенье. Она ночью вылезает и хватает за ноги тех, кто плохо себя вел. И утаскивает их под кровать. Навсегда. Я сама её видела, когда маленькая в той комнате спала. Она тогда чуть меня не утянула, я только кричать успела.

Она говорила с таким леденящим спокойствием, с такой мнимой ностальгией, что даже бабушка нахмурилась. Федя побледнел. Весь его дневной опыт — качающаяся фотография, скрип половиц, одинокий силуэт на рисунке и вот эта самозакрывающаяся крышка — спрессовался в один плотный, невыносимый ком страха. Он уставился на бабушку умоляющими, полными доверия глазами.

— Бабушка… — голос его сорвался. — Можно я сегодня посплю в твоей комнате?

Вера Семёновна вздохнула и повернулась к Ксю. В её взгляде читался упрёк, но и некая стратегическая расчётливость.

— Феденька, поспи сегодня в комнате Ксюши. А она пусть в твоей.

На лице Ксю отразилось самое настоящее, неподдельное возмущение.

— Что?! Нет! Я не буду спать в комнате с монстром! — в её крике было столько наигранного ужаса, что он стал почти комичным.

— Ксюша! — голос бабушки прозвучал твёрдо.

— Да пожалуйста! — вскрикнула Ксю, вскакивая. — Делайте что хотите! Меня всё равно завтра здесь не будет!

Она с таким грохотом поставила свой стакан, что тот едва не треснул, и выбежала из кухни, оставив за собой вихрь подросткового презрения.

Час спустя, когда дом улёгся спать, а бабушкина свеча погасла, Ксю ворвалась в свою комнату, как ураган. Она с силой швырнула на стол взятый из кухни календарь, приклеила его к стене скотчем рядом с плакатом МС Краша. Затем, с торжествующей мстительностью, взяла красный маркер и с размаху зачеркнула крестом первый день их пребывания. «Один», — словно сказал этот крест. Шесть осталось. Она повернулась к Феде, который робко стоял на пороге, прижимая к груди свою подушку.

— Не смей прикасаться к моему плакату и календарю, — прошипела она.

— Не больно и хотелось! — буркнул Федя, но голос его дрогнул.

Ксю вырвала из-под него свою подушку и с высоко поднятой головой проследовала через коридор в его комнату, хлопнув дверью. Федя остался один. Он медленно положил свою подушку на чужую кровать, залез под одеяло и уставился в потолок. Комната была наполнена тёплым мраком и тишиной, но теперь эта тишина звенела в ушах предупреждением сестры. Он лежал неподвижно, боясь даже повернуть голову. Прошло несколько долгих минут. Наконец, собрав всю волю в кулак, он протянул дрожащую руку и щёлкнул выключателем. Свет погас, и тьма навалилась на него сразу, плотно, как одеяло. Он зажмурился.