Александр Кочетов – Домохранители (страница 6)

Сон пришёл почти сразу, но это был не отдых, а продолжение дневного кошмара. Феде снилось, что он бежит по бесконечно длинной, тёмной комнате, которая была похожа на его, но всё же не она. Пол под ногами был зыбким, как болото. А за ним, нарастая с каждой секундой, катился оглушительный, металлический скрип. Он обернулся и увидел Его.

Гроб на Колёсиках. Не смешной и музыкальный, как в книге, а ужасающий — огромный, тёмный, с крышкой, которая хлопала, как пасть голодного чудовища. Скрип превращался в пронзительный, диссонансный джазовый риф, который резал слух и сводил с ума. Гроб настигал его, неумолимый, отрезая все пути к отступлению…

Федя проснулся с тихим, захлёбывающимся вскриком. Он лежал на спине, весь в липком, холодному поту. Сердце колотилось где-то в висках, громко и беспорядочно. В комнате было тихо. Он не двигался, боясь пошевелиться, боясь подтвердить, что кошмар не кончился, а просто ждёт в темноте.

Но взгляд его, против его воли, как на магнитной тяге, потянулся к краю кровати. К той чёрной щели, откуда, по словам Ксю, могла вылезти Зелёная Рука. Он должен был посмотреть. Иначе этот страх съест его заживо.

Осторожно, сантиметр за сантиметром, он сполз с кровати. Пол был холодным и шершавым под его босыми ногами. Он опустился на четвереньки, чувствуя себя не героем, а сапёром на минном поле. Затаив дыхание, он пополз к краю. Сердце стучало так громко, что, казалось, выдаст его с головой. Сделав последний, глубокий вдох, он медленно, миллиметр за миллиметром, наклонил голову и заглянул под кровать.

Там, в кромешной черноте, загорелись два огня. Два огромных, блестящих, как отполированные фары, глаза. Они смотрели прямо на него. И из этой тьмы раздался голос. Низкий, бархатный, баритональный. Голос, в котором была вся томная меланхолия саксофона и ритмичная чёткость контрабаса. Голос, диджея на волшебной джазовой волне, которая ловит только по ночам.

— Привет, малыш, — произнёс голос, и в нём звучала ленивая, дружелюбная усмешка. — Тут место занято.

Мир для Феди остановился. Весь воздух из комнаты будто выкачали. Его лицо, искажённое ужасом, стало маской из чистого, немого потрясения. Челюсть отвисла. Лёгкие судорожно вобрали в себя воздух для крика — того самого, древнего крика, который дан человеку для встречи с необъяснимым.

И он закричал. Это был душераздирающий, пронзительный вопль, в котором смешались все дневные страхи, ночной кошмар и шок от услышанного. Звук разнёсся по всему дому, сорвал пыль с балок и, казалось, на мгновение заставил замереть само время.

Свет резко, болезненно ярко взорвался в комнате. В дверях, щурясь от яркости, стояла Ксю. Сонная, в мятом халате, с растрёпанными волосами и лицом, на котором ярость боролась с недоумением. Она увидела Федю: он сидел на корточках в углу кровати, трясясь как в лихорадке, и одним дрожащим пальцем указывал под кровать.

— Он… он… там! — захлёбывался Федя, слёзы текли по его лицу сами собой. — Гроб! И он говорит!

Ксю тяжко вздохнула, подошла и, с выражением глубочайшего презрения, заглянула под кровать. Там лежали только пыльные комки и одинокий, закатившийся подальше носок.

— Ничего, — сказала она сухо. — Никакого гроба. Только твои страхи и пыль.

Она снова посмотрела на перепуганного, плачущего братишку. И на её лице расплылась широкая, довольная, безжалостная ухмылка.

— Ха-ха-ха! — её смех прозвучал в тишине громко и жестоко. — Ну ты и трусишка, Федька! Это тебе знак, чтобы ты сестру старшую не обижал и не донимал больше!

Она повернулась, чтобы уйти, всё ещё покатываясь со смеху. Но тут её окликнул тонкий, дрожащий голос:

— Стой! Оставь свет!

Ксю обернулась, улыбка не сходила с её лица. Она пожала плечами, оставляя свет гореть, и вышла, притворив дверь. Её смех ещё долго доносился из коридора.

Федя сидел на кровати, обхватив колени руками. Свет горел, разгоняя тени, но холодный ужас не отпускал. Он видел и слышал и это был не сон. Он снова посмотрел на чёрный провал под кроватью. Там теперь было пусто и нестрашно. Но он знает, что где -то здесь, в доме, в этих стенах, за этой дверью, жил тот, кто умеет говорить баритоном и занимает место под кроватью. И этот кто-то теперь знал о Феде. И Федя — о нём.

А в настоящем, в комнате под самой крышей, дождь всё ещё стучал по окнам, не давая истории прерваться

— Ого! — выдохнул Вася, ёрзая на лоскутном одеяле. — Я помню, как тоже испугался, увидев вас в первый раз. Я думал ты самый злой и страшный.

Зелёная Рука, до этого замершая в драматической позе, лениво шевельнула пальцами.

— Бро, во-первых, я совсем не страшный, а скорее наоборот очень даже ничего для своих лет. Во-вторых, я же сказал — не перебивайте на пустом месте. А в-третьих… — он театрально понизил голос, — самый страшный монстр — это Бука, когда ему голову не туда прикрутят.

Ника засмеялась в кулак. Вика строго нахмурилась, но уголки её губ предательски дрожали.

— Так вы до сих пор вместе? — спросила она с напускным равнодушием. — Ну, монстры?

— А куда мы денемся? — фыркнул Рука. — Дом большой, варенье вкусное. Я, может, и хотел бы в отставку, но Пиковая Дама говорит: «Трудовой стаж не выработан». Вот и ворую малиновое до сих пор.

Он помолчал, будто прислушиваясь к чему-то, чего дети не слышали.

— Ладно, хватит отвлекаться. Где мы остановились? А, да. Конфеты. И одна очень неудачная попытка сбежать…

Глава 4. Страх — это тёмная комната.

Утро в комнате Ксю не собиралось никого обнимать. Свет сочился сквозь занавески скупо, неохотно, будто тоже хотел остаться в постели. Федя спал на её кровати, ворочался и бормотал что-то несвязное. Его лицо, освещённое всё ещё горящей лампой (он так и не нашёл в себе сил погасить её), было бледным и напряжённым. Он жил в своём тревожном сне, отгороженный от мира простыней и страхом.

Дверь приоткрылась без единого звука, будто её толкнуло само утро. В проёме возникла Ксю. Она была уже одета, её лицо выражало холодную, выверенную решимость. Она внимательно, почти клинически осмотрела спящего брата — не из жалости, а чтобы убедиться, что он не проснётся. Затем, встав на цыпочки, она призраком проскользнула в комнату. Её движения были отточенными и бесшумными, как у вора. Она осторожно, стараясь не скрипеть половицами (этими предательскими половицами!), собрала в рюкзак самое необходимое: телефон, пауэрбанк — тщетные символы связи с миром, — немного одежды.

Её взгляд скользнул по плакату МС Краша. Усатое лицо смотрело на неё с немым укором. «Малышке Ксю». Слова теперь казались не тайным знаком, а насмешкой. Она смотрела на плакат не с тоской, а с холодным прощанием. Прощанием с иллюзией, что там, за пределами этого дома, её кто-то ждёт. Но даже иллюзия была лучше этой реальности. Она решительно взметнула рюкзак на плечо, бросила последний, беглый взгляд на Федю — не на брата, а на помеху, которую она благополучно минует, — и бесшумно выскользнула из комнаты, затаив дыхание.

Улица встретила её звонкой, неприятной свежестью. Ксю быстрым, нервным шагом двигалась по проселочной дороге, сверяясь картой на телефоне. Крошечная иконка «нет сигнала» издевательски мигала в углу экрана. Она выглядела потерянной и чужой — городское существо в капюшоне и кроссовках на фоне покосившихся заборов и грядок с капустой.

И тут, вдалеке, она увидела его. Старый, видавший виды автобус, цвета грязного весеннего снега, медленно, с надрывным пыхтением подкатывал к остановке у магазина. Её сердце ёкнуло, а в голове пронеслось паническое: «Нет-нет-нет!»

Она сорвалась с места. Рюкзак бил её по спине, кроссовки скользили по пыльной дороге. Она бежала, размахивая руками, как сумасшедшая.

— Эй! Постойте! Стойте!

Автобус, казалось, на мгновение задумался, выпустив из глушителя клуб чёрного, едкого дыма. Но затем его двери с тягучим стоном закрылись, и он, пыхтя, неумолимо тронулся с места, оставляя за собой шлейф выхлопа и разбитых надежд.

Ксю добежала до остановки, споткнулась и остановилась, тяжело дыша, обхватив руками колени. Она только что видела, как уплывает её спасательный шлюп. Шанс на свободу, на концерт, на нормальную жизнь. Глаза её застилали не слёзы, а бешеная, беспомощная ярость.

С лавочки на остановке поднялся местный дедушка, опираясь на резную трость. Он наблюдал за этой маленькой драмой с философским спокойствием человека, который видел, как уезжают и приезжают тысячи автобусов.

— Опоздала, милая? «Не горюй», — сказал он голосом, похожим на шелест сухой соломы. — Он завтра в это же время придёт.

— Завтра? — Ксю выдавила из себя, и в этом слове прозвучала вся пропасть отчаяния. Завтра — это вечность.

— Он у нас раз в день, как по расписанию, — кивнул дед, будто сообщая великую мудрость. — Никуда не денется.

Он ободряюще кивнул ей, словно сказал что-то очень утешительное, и медленно поплёлся по своим делам, постукивая тростью. Ксю смотрела ему вслед, и в её взгляде было немое отчаяние. Затем она с силой пнула лежащий на дороге камень. Тот отскочил и с глухим стуком ударился об остановку. Она развернулась и поплелась обратно, к бабушкиному дому, с опущенной головой и рюкзаком, который теперь казался невыносимо тяжёлым.

На кухне была совсем другая атмосфера — Федя и Вера Семёновна сидели за столом. Федя мрачно ковырял ложкой в тарелке, будто пытался отыскать в каше ответы на свои ночные кошмары. Тени под его глазами были явными, как фиолетовые синяки.