Александр Кочетов – Домохранители (страница 2)

Последующее происходило как в дурном сне. Неловкий рывок, предательский, раздирающий душу хруст ткани — и на безупречном материале брюк появилась огромная, только что порванная дыры.

Лицо Гольдштейна из розового стало багровым, потом землисто-серым. В глазах бушевал ураган из ярости, унижения и животного, неосознанного страха перед этим местом, где законы его мира переставали работать.

— Я дам вам два дня на размышления, — прошипел он, прикрывая портфелем позор. — Потом я буду разговаривать с вами по-плохому.

И он выбежал, неловко семеня, с клочьями дорогой ткани, болтающимися на колене. Вера Семёновна не стала его провожать взглядом. Она подошла к окну, за которым удалялся глянцевый внедорожник, и тронула пальцем банку с вареньем. Крышка была вылизана до блеска.

— Ну что, наглец, доволен? — тихо спросила она пустой кухне.

Из-под стола донеслось довольное, чавкающее урчание. А на полу, рядом с ножкой стула, где только что сидел Гольдштейн, мирно лежала аккуратно снятая жевательная резинка.

— И тогда, — голос Зелёной Руки в детской снова стал зловещим, — он пообещал вернуться. И мы знали — он сдержит слово. Потому что люди, которые верят только в деньги, всегда возвращаются за тем, что не смогли купить с первого раза. А самое страшное было впереди. Потому что в тот момент в доме, кроме нас, уже спали двое других. Двое, кто ещё не знал, что чудеса — не выдумка. И что самое большое чудо иногда начинается с самого ужасного кошмара… под собственной кроватью.

Рука замолк. Огонь в камине треснул, выбросив охапку искр. Вася, Вика и Ника не дышали, заворожённые. За окном дождь, давно стихший, снова принялся стучать. На этот раз его стук звучал как предостережение. Или как начало долгой, очень важной истории.

Глава 1. Дорога в деревню.

В детской под самой крышей повисла тишина, густая и сладкая, как только что остывший кисель. Искры в камине улеглись, превратившись в рубиновые угольки. Вика и Ника ещё тихо похихикивали, представляя важного господина с дырой на штанах. А Вася смотрел на Зелёную Руку с таким обожанием, в котором смешались восторг перед супергероем и научный интерес биолога, впервые увидевшего динозавра.

— Круто! — выдохнул он наконец. — Так ты сразу понял, что он плохой?

Рука заерзал на месте, явно польщённый таким вниманием к своей персоне.

— Монстры, дружок, фальшь чувствуют за версту. Она пахнет… как перестоявшийся бульон и дешёвый одеколон. А я уже тогда, пока он усы поправлял, подложил ему сюрприз под булочки. — Он многозначительно пошевелил «пальцами».

Молчание в комнате снова стало задумчивым. Вася уставился в огонь, и его брови, светлые и редкие, сошлись в одну заинтересованную линию. Мысль, зреющая в его голове, была слишком важной, чтобы вот так вот взять и высказать её сразу в лицо Зеленой Руке.

— А где в этой истории мой папа? — спросил он наконец, и голос его прозвучал неуверенно. — Он ведь там же был?

— А наша мама? — тут же подхватила Вика, как будто только и ждала этого вопроса.

Зелёная Рука замер. Он смотрел на эти три пары глаз, широко раскрытых и полных абсолютного доверия, и что-то внутри него, твёрдое и колючее, как скорлупа ореха, размягчилось и растаяло. Ох уж эти дети. От них, как от сквозняка в старом доме, никуда не спрячешься.

— Ладно-ладно, — сдался он, и голос его стал тише, теплее. — От вас ничего не утаишь. Ваши родители были там. Они и были главными героями. Просто тогда… они были совсем другими. Совсем юными.

Он замолк, погружаясь в ворох воспоминаний. Они были не такими чёткими, как картинки в книге, а скорее похожими на сны — яркими пятнами запахов, звуков и чувств. Дети, затаив дыхание, ждали. Огонь в камине снова потрескивал, будто подбрасывая в него дров для следующей истории.

— Вася, — начал Рука, обращаясь к мальчику, — твой папа был… ну, примерно с тебя ростом. Но глаза у него были такие же, как сейчас у тебя: всё видящие и всё понимающие больше, чем кажется. А ваша мама, девчонки… — он повернулся к сёстрам,— Она была абсолютно другой. Не то что сейчас. Она была… бурей в розовых кроссовках. И оба они тогда даже не подозревали, что их ждёт.

И пока дети в доме пытались представить своих родителей детьми, сама история, словно повинуясь щелчку невидимого проектора, отмотала время назад. Не в дождливую ночь и не в солнечное утро визита Гольдштейна, а в обычный городской день, в многоэтажку на окраине спального района большого города.

Комната Ксю напоминала место преступления после нашествия стихийного бедствия под названием «выбор образа». Весь пол был усеян одеждой: чёрные кожаные штаны боролись за место под солнцем с бархатными платьями, а майки с кричащими принтами образовали подобие абстрактной картины под названием «Отчаяние подростка». На стенах, как идолы в маленьком храме, красовались плакаты с усатыми и нахальными лицами поп-звёзд. В центре этого хаоса, на кровати, возлежала сама жрица — четырнадцатилетняя Ксю. В руках у неё был телефон на селфи-палке, а на экране — лицо подруги, искажённое скептицизмом.

— Точно! — вещала Ксю, прикладывая к груди розовый топ с перьями, от которого в приличном обществе двадцать лет назад упали бы в обморок. — Чёрные кожаные штаны и этот топ! Он просто ОБЯЗАН меня заметить!

— Да ладно, Ксю, — из телефона донёсся голос, полный здорового цинизма. — Он тебя не выберет. Он же МС Краш! У него фанаток миллион.

Ксю фыркнула, и это был не просто фырк, а целая философская декларация.

— А я не одна из миллиона! В прошлый раз он из всей толпы автограф поставил только мне! — Она вскочила и подошла к плакату, где усатый красавец с выбритыми висками свысока взирал на её беспорядок. — Надпись была: «Малышке Ксю». Видишь? «Малышке»! Это же очевидно! Это знак!

Знаком оказался резкий скрип открывающейся двери. В комнату вошла Анна, мама Ксю и Феди. Она была одета в элегантное пальто и деловые туфли, и весь её вид кричал о мире взрослых, где нет места розовым топам и усатым кумирам.

— Ксюша, ты чего ещё не готова? Мы уезжаем через полчаса.

Голос Анны был спокоен, но в нём вибрировала та самая стальная струна, которая не терпит возражений. Ксю, не отрываясь от экрана, сделала вид, что сигнал внезапно ухудшился и она просто не расслышала.

— Готова к чему? — спросила она, широко раскрыв глаза в безупречной маске непонимания.

— Мы обсуждали. К бабушке. В деревню. На неделю.

Слова падали, как тяжелые булыжники, в тихий пруд её подросткового мира. Ксю медленно, отвела телефон от лица. На её обычно оживлённых чертах появилось выражение такого неподдельного, животного ужаса, будто ей только что предложили отправиться в открытый космос без скафандра.

— Что?.. Нет! — вырвалось у неё, и голос сорвался на визгливую ноту. — Мам, ты с ума сошла! Я через четыре дня иду на концерт МС Краша! Я не могу его пропустить! Это… это предательство!

— Доча, мы договорились, — Анна устало провела рукой по лбу. — Бабушка уже ждёт. Она тебя не видела четыре года.

— Я не поеду! — Ксю заломила руки, и вся её фигура выражала высшую степень драматического протеста. — Это моя жизнь! Ты её просто не понимаешь! Я останусь у Лизы!

Анна смотрела на дочь. В её глазах плескалась усталость — не от сегодняшнего дня, а от всех этих бесконечных битв за стрижки, оценки, время у экрана. Но под этой усталостью, как гранитная плита, лежала твёрдая, непоколебимая решимость.

— Собирай вещи. У тебя двадцать минут.

Она развернулась и вышла, закрыв дверь не хлопком, а мягким, но окончательным щелчком замка. Этот звук для Ксю прозвучал громче любого хлопка. Она замерла на секунду, а потом со всей силой швырнула телефон на кровать. Он мягко утонул в груде одежды, не разделив её ярости.

— Я тебя ненавижу! — прошипела она в пустоту, но в комнате уже не было того, кому это могло бы повредить. Только усатый красавец с плаката смотрел на неё с немым, глумливым одобрением.

В то время как в комнате Ксю бушевал эмоциональный ураган, в соседней комнате царила атмосфера спокойствия. Комната Феди была её полной противоположностью: книги на полках стояли ровными рядами, как солдаты на параде, модели самолётов замерли в идеально сбалансированном полёте, а на стене висела карта звёздного неба с люминесцентными созвездиями. Сам Федя, десяти лет от роду, с серьёзностью полководца перед битвой укладывал в рюкзак самое необходимое: фонарик, мяч, блокнот для наблюдений и… спасательный жилет.

Дверь приоткрылась, впуская Анну. Она выглядела помятой, как будто только что вышла из небольшого, но очень шумного шторма.

— Феденька, ты готов? — спросила она, и в её голосе прозвучала нота надежды на островок спокойствия. Федя обернулся. Его лицо, обычно задумчивое, сейчас светилось изнутри чистым, ничем не омрачённым восторгом.

— Почти! — отрапортовал он. — Я взял фонарик, мяч, блокнот для записей… на всякий случай спасательный жилет.

Анна не смогла сдержать улыбки. Она села на край кровати, и напряжение в плечах слегка отпустило.

— Спасательный жилет? Федя, мы едем в деревню, а не на море.

— А вдруг у бабушки разольётся молоко? — совершенно серьёзно парировал Федя, а потом, увидев её улыбку, смущённо признался: — Шутка. Я его выну.

Он достал оранжевый жилет, и Анна с теплотой смотрела на него — на этого странного, чудесного мальчика, живущего в мире, где важно быть готовым ко всему, даже к потопу молока.