Александр Кочетов – Домохранители (страница 1)
Домохранители
Пролог. Сказка на ночь.
Деревня спала, но не тем сладким, безмятежным сном из рекламы, а тяжелым, влажным забвением под одеялом летнего ливня. Дождь стучал по жестяным крышам стареньких домов, как нетерпеливые пальцы, и смывал в чёрные канавы последние краски солнечного настроения. Вспышка молнии на мгновение выхватывала из темноты покосившийся забор, лужи на разбитой дороге, одинокую скамейку у пруда, и снова погружала всё в густую, бархатную тьму. Гром ворчал где-то за лесом, нехотя перекатываясь по спинам холмов.
Словно следуя за невидимой нитью, дождь стекал к одному-единственному дому на окраине. Дому, который притягивал к себе взгляды всех, кто когда-либо проходил мимо. Двухэтажный, резные ставни, похожие на морщины вокруг глаз, и труба, из которой даже в такую погоду вился тонкий, едва уловимый дымок. Он пах старым деревом, яблоками в подвале и памятью. Множеством маленьких, теплых воспоминаний, которые, казалось, пропитали каждую доску.
А на втором этаже, в комнате под самой крышей, было светло, и пахло не памятью, а воском от свечей и детским азартом. В камине потрескивали поленья, отбрасывая на стены пляшущих оранжевых великанов. Между двух кроватей, на лоскутном одеяле, сидели трое детей, ослепляя друг друга лучами фонариков. Вика, строгая четырнадцатилетняя командирша, её сестрёнка Ника с двумя вечно растрёпанными хвостиками, и их двоюродный брат Вася, который впивался в край одеяла так, будто от этого зависела его жизнь.
И был с ними ещё один. Он не отбрасывал тени, потому что сам был частью тени, вылезшей из-под кровати и принявшей удобную для беседы форму. Дети видели лишь смутный силуэт, но им этого было более чем достаточно.
— И тогда из темноты, — голос у силуэта был низким, бархатисто-зловещим, таким, каким говорят о самых страшных тайнах вселенной, — раздался тихий скрежет…
Зелёная Рука (ибо это был он) сделал паузу, наслаждаясь всеобщей полной тишиной. Вася вжался в плечо Ники.
— …скрежет становился всё громче и громче! Он подползал все ближе… и ближе…
В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как за окном с ветки упала тяжелая капля. И тогда Рука взметнулась вверх, изобразив нечто огромное и ушастое.
— И тут он прыгнул! Этот огромный, ушастый… КОМАР! Да-да! Но он не смог улететь, потому что наелся досыта и стал слишком тяжёлым! И тогда я его — хрясь! — тапком! А он мне — бзззыыынь!
Он развёл «ладони» в стороны, изображая взрыв. Дети засмеялись. Вася, утирая слезу от радости, вдруг притих. Его взгляд, полный ещё не растаявшего веселья, упёрся в тёмный силуэт. Что-то щёлкнуло в его детской, дотошной голове.
«— Эту историю я слышал уже сто раз», — сказал Вася, и в его голосе зазвучала подозрительность профессионального критика. — И концовка там в прошлый раз была другая. Страшная. А у тебя есть история не придуманная? Настоящая?
Зелёная Рука замер. Он мог, конечно, рассказать про паука в ванной размером с тапок, но это была байка для начинающих. Или про то, как Пиковая Дама заставила его отскребать варенье с потолка целую неделю — но это было скорее постыдным. Дети ждали подлинного ужаса. А подлинный ужас, как и настоящее счастье, всегда один.
Он вздохнул — звук, похожий на шелест высохших листьев.
— Есть. Одна. Самый страшный кошмар, что стучался в эти стены. История о том, как я спас этот дом. От одного… коварного злодея.
— Точно ты спас? — Вася прищурился.
— Ну, ладно-ладно, вернее, как мы его спасли, — сдался Рука, — Я и мои друзья-монстры. Ну, хорошо-хорошо… и ваши родители тоже... Тогда, они были совсем юными…
«— Только предупреждаю сразу», — сказала Зелёная Рука, устраиваясь поудобнее — История долгая. Буду останавливаться. И не усните раньше времени, а то я обижусь и не расскажу самую страшную часть.
— А она правда страшная? — спросила Ника.
— Правда, — серьёзно кивнул Рука. — Там даже я плакал. Ну, почти.
Он придвинулся ближе, и тёплый свет огня скользнул по его… ну, скажем так, запястью. Оно было цвета мха после дождя, и на нём виднелась царапина — память о Великой Вареньевой Войне.
— Всё началось с одного визита. Приезда человека, который был уверен, что за деньги можно купить всё что угодно. Даже чужую память. Даже чужой дом.
И Рука начал рассказ. И пока он говорил, комната вокруг детей растворилась, сменившись ясным, пронзительно-золотым утром. Таким, каким оно было много лет назад.
Солнце в тот день было на редкость наглым и ярким. Оно ярко освещало пыльную деревенскую улицу, выбеленные стены домов, кур, лениво роющихся в пыли. И было в этой идиллии что-то фальшивое, будто сама природа затаила дыхание в ожидании беды.
Беда приехала на колёсах. Большой, глянцевый, в цвета воронова крыла внедорожник медленно, словно брезгуя, плыл по проселочной дороге. Он выглядел здесь чужеродным существом, инопланетным кораблём, заблудившимся во времени. Он остановился у калитки того самого дома, и безмолвие после заглохшего двигателя стало вдруг оглушительным.
Из машины вышел Роман Романович Гольдштейн. Костюм сидел на нём так идеально, будто вырос вместе с ним из земли, а не был сшит портным. Усы уложены с геометрической точностью. В руке — кожаный саквояж, дорогой и неприступный. Он окинул взглядом палисадник, дом, старый сарай, и на его лице промелькнуло что-то среднее между снисхождением и легкой тошнотой. Поправив кончики усов, он уверенной походкой, отмеряющей шаги будущих миллионов, направился к двери и постучал - твёрдо, настойчиво, как стучат в кабинет к подчинённому.
«О, как же он ошибался, — мысленно усмехнулась Зелёная Рука, наблюдая тогда за ним из-за занавески. — Думал, его деньги откроют любую дверь. Он не знал, что наши двери открываются совсем другими ключами.
Дверь отворилась, и в проёме возникла Вера Семёновна. Невысокая, в простом платье, с седыми волосами, убранными в пучок. Но в её осанке, в спокойном взгляде была такая непоколебимая твердыня, что Гольдштейн на мгновение инстинктивно выпрямился.
— У меня очень вкусное малиновое варенье есть, — сказала бабушка, и её голос звучал как продолжение утреннего тепла. — Может, хотите чай с вареньем?
— Благодарю, нет. Я ненадолго, — отрезал Гольдштейн, переступив порог.
Гостиная встретила его шкафами-великанами, старинными книгами, семейными фотографиями в рамочках, выцветшими коврами и тишиной, которая не была пустотой — она была наполнена жизнью, уже прожитой.
Гольдштейн окинул комнату оценивающим взглядом аукциониста. Он уже видел здесь не диван с протёртой обивкой, а квадратные метры, не книжные полки, а несущую стену. Сделав уверенный шаг вперёд, он внезапно почувствовал, как нога его, одетая в блестящий дорогой ботинок, предательски скользнула. Мир опрокинулся. С глухим, мягким (и оттого особенно унизительным) звуком Роман Романович Гольдштейн растянулся на полу, успев лишь мельтеша руками, как перевёрнутый жук.
Боль в локте и колене смешалась с яростью. Что это было? Он, не поднимаясь, заглянул под ближайшее кресло, пытаясь найти виновника — камень, игрушку.
Из темноты под креслом на него смотрели два огромных, светящихся алым углем глаза. Не моргая. Просто смотрели. В них не было ни злобы, ни страсти — только бездонное, древнее любопытство. Кровь застыла в жилах у Гольдштейна. Он быстро моргнул, протёр глаза ладонью, затем снова заглянул.
Темнота. Пустота. И лишь небольшая лужица чего-то влажного и блестящего, медленно впитывающаяся в половицу.
Сердце колотилось где-то в горле. Он отполз, поднялся, отряхнул дорогой костюм, на котором уже красовалось пятно непонятного происхождения.
— Вы знаете, я, пожалуй, всё же воспользуюсь вашим предложением, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — На кухне будет… удобнее.
На кухне всё было по-другому. Там пахло свежезаваренным чаем, тёплой выпечкой и тем самым малиновым вареньем, которое стояло в центре стола, как главный аргумент в споре. Солнечный зайчик играл на крышке банки, и это почему-то раздражало Гольдштейна не меньше, чем красные глаза под креслом.
Он изложил своё предложение. Голос его звучал плавно и убедительно, как диктор в рекламном ролике. Деревня умирает. Будущее — за проектами. Спортивные школы, цифровые технологии… Он щёлкнул замками портфеля, и на стол легла пачка документов и плотный, туго набитый конверт. Деньги. Много денег. Они лежали на столе немым укором всем этим дурацким воспоминаниям и старым книгам.
Вера Семёновна посмотрела на конверт, потом на него. В её взгляде не было ни жадности, ни страха. Была лишь лёгкая, почти научная печаль, как при виде человека, который упорно называет синее — красным.
— Дом не продаётся, Роман Романович. А коттеджи — вон за лесом стройте, там места много», — сказала она тихо. — Этот дом — не недвижимость. Это память. Он не продаётся.
Она протянула ему кружку чая и варенье. Жест был так естественен, так далёк от их разговора, что Гольдштейн на секунду опешил. Потом снисходительно усмехнулся.
— Сказки кончились, Вера Семёновна. Настало время взрослых решений.
Он встал, чтобы эффектно удалиться, дать ей прочувствовать всю тяжесть его ухода. И в этот момент раздался звук. Громкий, липкий, отвратительно звук отлипающей от поверхности жвачки. Его новые брюки, только что отглаженные, намертво прилипли к сиденью стула.