Александр Князев – Огни Вальмера (страница 8)

Светловолосая. В том же льняном платье, что и в терминале, — или, может, в другом таком же. Поверх — серая кофта, домашняя, не на корабль. Будто она достала её из чемодана вчера, потому что в каюте было холодно, и так в ней и осталась.

Адриан медленно повернул голову, как поворачивают её, когда оглядывают зал из вежливости, и пошёл к ближнему шкафу.

Книга была у него во внутреннем кармане. Утром он сунул её туда не задумываясь — привычно, как сунул бы паспорт, — и вспомнил о ней только в лифте. Тонкая, лёгкая, под пиджаком её не было видно. «Пусть будет», — подумал он тогда. Не «отдам», не «при случае». Просто пусть лежит, как лежит.

Сейчас, у шкафа, он вернулся к этой мысли снова — и впервые за утро всерьёз.

Можно было подойти. Сказать ровно одну фразу: «Простите, кажется, вы выронили это в терминале». Фраза была хорошая — вежливая, точная, без второго дна, она сработала бы с кем угодно. К ней даже полагалась короткая улыбка, не широкая, — из тех, какие Адриан умел делать не задумываясь.

Он не подошёл.

Постоял у шкафа ещё немного, провёл пальцем вдоль полки, как делают люди, выбирающие, что бы почитать. Буквы на переплётах были старые, потёртые. Один корешок он наугад потянул на себя. Книга вышла легко, будто её давно не открывали. На обложке стояло: «Записки рыбопромышленника». Адриан слегка приподнял брови — про себя, без участия лица — и поставил её обратно.

Момент был неудобный. Утро. Никто не входит, не выходит. Подойди он сейчас — разговор окажется услышанным двумя зрителями. И ещё: придётся объяснять, почему он узнал её через день. Кто узнаёт человека через день на корабле, если не следил за ним?

Это были разумные доводы. Адриан умел собирать разумные доводы в любую сторону, в которую ему было удобно идти.

«Не сейчас», — подумал он. И тут же, секундой позже: «Вообще не сейчас?»

На второй мысли он остановился. Подержал её, как держат вещь, только что вынутую из кармана и непонятно — свою или чужую. Положил обратно.

Снова прошёлся вдоль полки.

«Записки рыбопромышленника». «История кораблестроения Северных морей, том второй». «Письма с островов». «Кулинарные путешествия…»

Адриан остановился.

«Письма с островов».

На полке. В тёмно-синем переплёте. Такая же — нет, чуть толще, чуть больше — но та же. Та же надпись, та же гарнитура. Переиздание, должно быть. Библиотечный экземпляр — а значит, скорее всего, чистый: без чужого карандаша, без чужого почерка на полях.

Он стоял и смотрел на корешок.

Странное было ощущение. Не сильное — он умел не давать ощущениям вырасти в нём до полного размера, — но настойчивое. Как будто кто-то аккуратно подложил ему вещь под руку и теперь смотрит из-за плеча: заметит он её или нет.

Адриан медленно протянул руку и снял библиотечный экземпляр с полки.

Открыл наугад.

На правой странице, у одного из абзацев, не было ничего. Никакой скобки. Никакого карандаша. Только чистое поле, ровное, белое. Он перелистнул дальше. Поля шли пустыми, идеально, страница за страницей.

Это была книга. Просто книга.

То, что лежало у него во внутреннем кармане, книгой быть перестало. Перестало давно — в тот день, когда кто-то прошёл по этим полям карандашом и оставил на них короткие фразы. Адриан их не читал. Но теперь он держал рядом — у груди и в руке — две разные вещи, которые с обложки выглядели как одна.

Он закрыл библиотечный экземпляр.

Поставил обратно. Аккуратно — корешком ровно по линии других, как стоял.

И вот тут, наконец, поднял голову и посмотрел в сторону столика у окна.

Мира уже смотрела на него.

Не пристально. Не пытаясь поймать его взгляд — наоборот, как будто только что подняла глаза от книги, чтобы дать им отдохнуть, и натолкнулась на него случайно. Она держала карандаш на весу, пальцами, как держат во время паузы. Лицо было спокойное. Чуть бледное, как и в терминале. Не уставшее.

Она его узнала. Адриан это понял сразу — по тому, как она не удивилась. Узнавание бывает двух видов: одно подскакивает, другое садится. У неё село. На секунду — и потом ушло, и она снова опустила взгляд в книгу, как будто его не было.

Адриан остался стоять у шкафа.

«Сейчас», — подумал он. И сам себе не поверил.

Он сделал шаг от шкафа — но не к ней. К креслу у низкого столика в центре зала, туда, где можно было сесть и где он оказывался ни близко, ни далеко. Сел. Достал из кармана — не книгу, нет, — небольшую папку, которую взял из каюты для вида: расписание стоянок, схема палуб, что-то ещё, формальное. Раскрыл. Сделал вид, что читает.

И стал ждать.

Не её. Себя. Перед нужным разговором в нём обычно что-то срабатывало — короткий внутренний щелчок, после которого слова находились сами, а лицо принимало то выражение, какое было нужно. Без этого щелчка он не начинал: получалось напряжённо, а напряжение всегда заметно.

Сейчас щелчка не было.

Он сидел, водил глазами по строчкам расписания и слышал ясно, как с её стороны зашуршала перелистываемая страница. Потом ещё одна. Потом тихий стук — она положила карандаш на стол. Потом ничего.

Адриан поднял глаза.

Она смотрела не на него — на свою книгу. Но с тем видом, какой бывает у человека, который перестал читать и теперь просто держит лицо над страницей, потому что встать и уйти было бы громко.

«Она тоже ждёт», — подумал Адриан и тут же поправил себя: или просто читает. Или думает о своём. У него была профессиональная болезнь — приписывать чужим лицам реакции на себя там, где никаких реакций не было.

И в эту секунду в библиотеку вошёл человек.

Мужчина лет шестидесяти, в кремовой рубашке навыпуск, с лицом таким широким и приветливым, что было понятно: где бы он ни появился, в течение пяти минут заговорит со всеми. Он осмотрелся, заметил кресло напротив Адриана, обрадовался ему, как старому знакомому, и направился к нему.

— Не помешаю?

— Прошу.

Это было «прошу» определённого рода — то, которым люди, не желающие общаться, формально разрешают сесть рядом, рассчитывая, что собеседник догадается. Этот не догадывался.

— Первый рейс?

— Не первый.

— А мы с женой каждый год. Каждый год, представьте. Раньше «Вестрией» ходили, но «Вестрию» списали. Теперь только эта. У вас дети есть?

— Нет.

— А зря. Без них вот так и оказываешься на корабле с абонементом.

Он засмеялся собственной шутке. Адриан мельком, через его плечо, бросил взгляд на столик у окна.

Мира наблюдала за ним.

Точнее — на сцену. На лице у неё на секунду появилось что-то, чего Адриан не успел разглядеть: то ли сочувствие, то ли еле сдерживаемая усмешка. Скорее всего и то, и другое сразу. Она опустила взгляд раньше, чем он успел поймать его до конца. Но было уже поздно — он видел.

И тогда щёлкнуло. Не «можно говорить» — «можно встать».

Адриан закрыл папку и поднялся.

— Простите, — сказал он соседу. — Меня ждут.

— Конечно, конечно. На корабле всегда кого-нибудь надо найти. Хорошего дня.

— И вам.

Он отошёл от кресла. Миновал шкаф — краем глаза отметил библиотечные «Письма» на месте, корешок ровно по линии, — прошёл мимо дивана с женщиной, мимо старика с газетой. Старик за всё это время не моргнул ни разу.

К её столику Адриан не сел. Сел за соседний — у того же окна, под другой зелёной лампой, чуть наискось от неё. Напротив было бы слишком: на корабле, где четыре дня делишь одни и те же залы, сесть напротив — это уже что-то значит. А наискось — это просто два человека у одного окна.

Он раскрыл папку и сделал вид, что читает расписание стоянок.

Через секунду он почувствовал, что она смотрит.

Не косо, не украдкой — спокойно, прямо, никуда не торопясь. Он обернулся.

— Вы давно ходите вдоль этих полок, — сказала Мира. — И ничего не взяли. Я уж решила, вы их пересчитываете по описи.

— По описи?

— Ну. Я подумала, может, вы тут работаете.