Александр Князев – Огни Вальмера (страница 7)

Мать замолчала на полсекунды дольше, чем нужно. Этого было достаточно. Она знала, какой.

— Когда видела последний раз?

— В сумке.

— А сумку?

— В терминале.

Отец перевернул страницу программки. Не поднял головы. Но прислушался — Мира это почувствовала.

— Что в терминале? — спросил он.

— Ничего, — сказала Мира. — Просто… там было тесно. Я уронила сумку. Книги высыпались. Я их собирала.

— Кто-то помог?

— Нет.

Никто не помог. Мира не стала ничего добавлять. Один прохожий чуть не наступил на книгу, отдёрнул ногу, что-то буркнул и пошёл дальше — но это была не помощь, и пересказывать это родителям не имело смысла.

— Я их собрала, — сказала Мира. — Я даже пересчитала.

— Ну значит, не пересчитала, — мягко сказала мать.

— Я пересчитала.

— Значит, выронила потом.

— Может быть.

Мать кивнула и переложила пачку блистеров в свою маленькую клетчатую, как будто этим жестом ставила в разговоре точку. У неё была такая манера — заканчивать словами то, что словами не заканчивалось. Мира знала её с детства. Иногда от неё хотелось плакать. Иногда — за неё благодарить.

Отец опустил программку на колено. Снял очки.

— Городские не умеют извиняться, — сказал он негромко, ни к кому не обращаясь. — Они привыкли, что за них извиняется чек.

Мать обернулась.

— Бен.

— Что — «Бен».

Отец помолчал. Сложил очки, положил на программку. Потом поднял голову и посмотрел уже на дочь — впервые за вечер прямо.

— Ты ничего не уронила, — сказал он. — Это он задел.

Мира кивнула, не поднимая глаз.

Это был его способ взять её сторону. Не утешить, не пожалеть — пересмотреть факты. Если факты теперь такие, значит, и переживать не о чем. Так он делал всегда, с самого её детства. Так делал и с её братом, пока было кому делать.

Мать смотрела на Миру — не на отца. Долго, ровно. Тот взгляд, который Мира знала наизусть и от которого давно не пряталась: бесполезно. Мать видела её насквозь и про брата думала каждый день, и про книгу поняла сразу — какую именно. Но вслух не назвала. И слава богу, что не назвала.

— Найдётся, — сказала мать.

— Не найдётся.

— Тогда так.

Мать сказала это просто. Без сочувствия, без утешения. И Мира была ей за это благодарна больше, чем за все мягкие слова, которые могла услышать. «Тогда так» — это была их семейная фраза. Её придумал отец много лет назад, ещё до всего. С тех пор у них этим словом закрывалось всё, что нельзя поправить.

Мира подошла к иллюминатору. Отец сидел в полушаге от неё, у изголовья своей кровати, не повернулся. Только через секунду, не глядя, коротко тронул её локоть костяшками пальцев — сухим, тяжёлым касанием — и тут же снова опустил руку на программку.

Это было больше, чем он позволял себе за долгое время.

Мира посмотрела в стекло.

Снаружи была чёрная вода — далеко внизу, гладкая, без блеска. Огней не было ни на горизонте, ни ближе. Только слабая белая полоса вдоль борта — тонкий след, который тут же таял. Стекло было толстое и от каютной лампы слегка отсвечивало изнутри, и в этом отсвете Мира увидела своё лицо — наложенное на воду, полупрозрачное, не совсем своё.

Она смотрела на это лицо долго.

«Не сегодня», — подумала.

Это была её фраза. Она научилась ей за эти годы. «Не сегодня» — значит, я знаю, что оно есть. И знаю, что сегодня я с ним не разговариваю. Может быть, завтра. Может, послезавтра.

Сейчас — нет.

Где-то под корпусом ровно гудели машины, и «Аделаида» шла на север, и под ней было много воды, и над ней была ночь без луны. В стекле напротив Миры стояла Мира — чужая, прозрачная, наложенная на темноту.

Книга была где-то у кого-то. Без неё.

— Иди спать, — тихо сказала мать сзади.

Мира кивнула отражению.

И ещё постояла.

Глава 6

Утром Адриан проснулся раньше, чем собирался.

В каюте было ещё сумрачно — иллюминатор выходил на запад, и солнца здесь стоило ждать только во второй половине дня. Адриан полежал минуту, разглядывая потолок: белый, с маленькой круглой плафонницей посредине, ровно ничего интересного. Это его и устраивало.

«Аделаида» шла ровно. Никаких качаний, никакой тошноты — обещанная в брошюре «стабилизированная плавучесть» и вправду работала. За дверью, в коридоре, прокатилась тележка — колёсики дробно вздрагивали на стыках ковра. Кто-то из персонала начинал утренний обход.

Адриан встал, умылся холодной водой, побрился. Перед зеркалом задержался дольше, чем нужно, — просто посмотрел на своё лицо. Ничего нового. То же лицо, с короткой светлой щетиной, которую он отращивал неделями и сбривал, когда надо было выглядеть «семейным». В Вальмере придётся сбрить. Сейчас — рано.

Завтракать в каюте не хотелось. Подниматься в «Зелёный зал» — тоже: там был Тео, а Тео по утрам становился сноснее только после первого мартини, и Адриану не хотелось присутствовать при этой химической реакции. Он оделся, спустился палубой ниже, взял в маленьком буфете кофе навынос — горький, слишком горячий, в картонном стакане — и пошёл искать место потише.

Коридор пятой палубы он покинул не сразу. В дальнем конце, у поворота к лифту, стоял пожилой мужчина в плохо сидящем пиджаке и читал расписание на стене.

Адриан задержал на нём взгляд.

Тот же. Тот же, что вчера. Не повернул головы — просто водил пальцем по строчкам, как читают вокзальные доски. Седой висок, опущенные плечи человека, для которого этот корабль — никакая не радость, а просто очередное место, где придётся провести четыре дня.

«Дважды», — отметил Адриан про себя.

Не как тревогу — как соринку в обуви, в которой он ещё не разобрался. Один раз — случайность. Два раза в одном коридоре — статистика. Три раза будет уже фактом. Но три раза ещё не было.

Он прошёл мимо, не глядя в его сторону, к лифту. В зеркале мельком увидел своё отражение — высокий, тёмный, непривычно собранный к утру. Отвёл взгляд.

Лифт пошёл вниз.

На второй палубе Адриан вышел и направился по указателю в сторону библиотеки. Идея была простая: посидеть час там, где Тео его не догадается искать. В библиотеку Тео не зашёл бы, даже если бы там подавали мартини. У них с книгами были разные часовые пояса.

* * *

Библиотека на «Аделаиде» оказалась лучше, чем Адриан ожидал.

Не большое модное пространство со стеклянными полками и точечной подсветкой — а маленький, чуть подзабытый зал, в котором всё было сделано тогда, когда корабль строили. Тёмное дерево по стенам, низкие шкафы со стеклянными дверцами, на полках — книги в выцветших переплётах, расставленные не по алфавиту, а по чьему-то давнему и непрозрачному принципу. Несколько кресел вокруг низкого журнального стола. У окна — два маленьких столика с лампами под зелёными абажурами. Запах был приятный: старая бумага, лак, и где-то очень слабо — кофе, который, видимо, время от времени приносили сюда с верхних палуб.

Народу почти не было. У дальней стены, в кресле, сидел старик с газетой — настолько неподвижно, что Адриан секунду сомневался, дышит ли он. На диване устроилась женщина средних лет с журналом мод — листала медленно, машинально, не глядя в страницы. И у одного из столиков под зелёной лампой сидела она.

Адриан остановился на полшаге.

Не от удивления. Удивляться было бы непрофессионально — на корабле в четыреста пассажиров вероятность увидеть знакомое лицо за четыре дня близка к единице. Просто пауза, чтобы решить, что делать.

Мира сидела вполоборота к нему, не подняв головы. Перед ней лежала раскрытая книга — не та, не синяя, а большая, в матовом коричневом переплёте. Рядом — блокнот и карандаш. Она читала и одновременно что-то выписывала, не глядя на бумагу, как пишут люди, давно привыкшие к своей руке.