Александр Князев – Огни Вальмера (страница 6)

За окном была вода. Много воды. И больше пока ничего.

Глава 5

Адриан вернулся в каюту поздно.

Он не был пьян — пил столько, сколько было нужно, чтобы в баре с Тео выглядеть как человек, который сидит в баре с Тео, и не больше. Сегодня нужного количества хватило надолго. Тео говорил, Адриан кивал и иногда смеялся короткой усмешкой без участия глаз. К концу второго часа Серджио уже протирал стойку с той вежливой выносливостью, с какой барменам полагается смотреть на постояльцев, не желающих расходиться.

— Пора, — сказал в какой-то момент Адриан.

— Куда?

— Спать.

— Спать сейчас — преступление.

— Спать сейчас — необходимость.

Тео что-то проворчал, но поднялся.

В лифте они молчали. На пятой палубе разошлись по своим дверям. Тео обернулся, что-то хотел сказать, передумал, махнул рукой. Дверь напротив закрылась.

Адриан вошёл к себе. Закрыл, повернул задвижку. Постоял у двери — те несколько секунд, которые он давал себе всегда, в любом номере, в любой каюте. Где двери. Где окна. Откуда какой звук. Где ты сам.

В каюте было прибрано. Постель раскрыта на одну сторону, свежее полотенце на стуле, маленькая лампа на столе горела сама — заходила Мариса по вечернему обходу. На столе, аккуратно подвинутая к центру, лежала книга.

Та самая.

Тёмно-синий переплёт. Потёртые углы. Маленькая. Мариса, наверное, выровняла её под край стола, как полагается. Адриан опустил руку, сдвинул книгу чуть в сторону, чтобы не лежала ровно посредине. Маленький бытовой жест, без смысла. Просто — теперь как он её оставил.

Снял пальто, расстегнул ворот рубашки, сел к столу.

Читать не собирался — последнюю книгу прочёл, кажется, три или четыре года назад, и не помнил, какую. Просто протянул руку и открыл, наугад, ближе к середине.

На правой странице, рядом с одним из абзацев, шёл тонкий карандашный штрих. Аккуратная скобка. Под ней, мелко, прижатое к самому краю, — чужой почерк. Несколько слов. Не разобрать с первого взгляда. Адриан и не разбирал.

Перелистнул дальше — там тоже. Карандаш не свежий, чуть размытый. Кто-то читал эту книгу давно и разговаривал с ней так, как разговаривают с близким, — короткими фразами на полях.

Что-то в нём шевельнулось.

Едва-едва — так бывает, когда задеваешь рукой ткань и в первое мгновение не понимаешь, ткань это или сквозняк. Адриан не успел понять. Закрыл книгу, положил её на стол.

Встал, выключил лампу.

В каюте стало темно — не до конца, потому что в иллюминаторе шёл слабый ночной отсвет от воды. Очертания стола и шкафа ещё угадывались.

Снял ботинки, лёг поверх покрывала, не разбирая постели, закинул руку под голову.

«Аделаида» шла ровно. Где-то по коридору прошли чьи-то шаги — не остановились ни у одной двери. Прошли мимо.

Он закрыл глаза.

* * *

В каюте родителей пахло лавандовым мылом из домашнего набора, который мать всегда возила с собой в дорогу, словно без него гостиничное полотенце не считалось своим.

Мира сидела на краю кровати, поджав одну ногу под себя, и смотрела, как мать раскладывает по углам каюты свои тряпочки. Кофта на спинке стула. Шарф на крючке у двери. На тумбочке — книга, которую мать читает уже два года и никак не дочитает. Те же вещи, что и десять лет назад. Так она всегда обживалась — не вещами, а мелкими шагами.

— Не сядь на платье, — сказала мать, не оборачиваясь.

Мира пересела повыше, разгладила складку.

— Не сяду.

— Только в чемодане его и помяла.

— Это куртка его помяла. Сверху лежала.

— Куртку положила ты.

— Платье тоже я.

Мать коротко хмыкнула и больше про платье не сказала. Это была её манера — последнее слово оставлять за собой, но без нажима, мягко, чтобы у собеседника не оставалось ощущения проигрыша.

Отец сидел на краю своей кровати, спиной вполоборота к иллюминатору, в очках, и читал программку рейса — тонкую серую брошюру с расписанием стоянок и адресами портовых служб, которую им выдали ещё при посадке. Читал медленно, ведя пальцем по строчкам, как читал когда-то контрольные своих учеников. Ночной отсвет от стекла ложился ему на плечо узкой косой полосой, остальное оставалось в тени.

— Помоги мне с сумкой, — сказала мать. — Не пойму, куда мы засунули лекарства.

Мира встала.

В углу у шкафа стоял большой тёмно-зелёный чемодан со сломанным колесом — общий, семейный. Рядом — её две сумки. Мать рылась в своей маленькой клетчатой, той, в которой у неё обычно лежало всё, чему не нашлось другого места.

— В клетчатой их нет, — сказала Мира.

— Должны быть.

— Я их клала в твою серую.

— В серой одни кофты.

— Значит, в чемодан.

Мать молча кивнула на чемодан. Это и был её способ сказать «достань». Мира опустилась перед ним на колени, открыла. Сверху лежали отцовские свитеры, под ними — мамин халат, ещё ниже — пакет с маленькой жестянкой и пачкой блистеров.

— Вот.

— Слава богу.

Мира оставила лекарства матери и взялась за свои сумки. У неё в дороге всегда был свой порядок: книги — в одну, мелочи — в другую, и каждая вещь жила на одном и том же месте от поездки к поездке. Это её успокаивало.

Она достала из верхней сумки стопку книг и переложила на пустой угол стола, чтобы потом перенести к себе.

Посмотрела.

Их было четыре.

Мира взяла стопку в руки, перевернула корешками к себе, как будто это могло что-то изменить. Зелёный сборник. Серый, с надписью по диагонали. Толстая в коричневом, с закладкой посередине. И светло-кремовая, новая, ещё не начатая. Четыре.

Тёмно-синей среди них не было.

Она положила стопку обратно на стол. Не сразу. Подержала ещё секунду, как держат на ладони то, что не хотят отпускать.

— Что? — спросила мать.

— Ничего.

— У тебя лицо.

— Какое лицо?

— Такое, какое всегда, когда у тебя что-то.

Мира коротко выдохнула.

— Книги не хватает.

— Какой?

— Маленькой. Синей.