Александр Клюквин – Топь (страница 9)

Аракс сидел на околице и курил. На улице давно стемнело, и только его суровое, уставшее лицо освещалось при каждой затяжке. Группа завершила подготовку и уже расходилась на отдых, Кузнецов о чем-то говорил с хозяйкой дома. Его одолевали смутные терзания на счет всего происходящего. Пройдя десятки горячих точек, регулярно сталкиваясь с подлостью и обманом, Аракс научился сомневаться в людях, всегда искать подвох. И этот раз не стал исключением. Вся его сущность твердила – «тут что-то неладное».

Калитка скрипнула. Со двора вышла Мария Ивановна. Села рядом.

Сигарета дотлела и Аракс ловким движением сбив уголек, убрал окурок в карман. Они молчали.

Тишину нарушил сухой, старческий голос Марии Ивановны:

– На погибель вас тянет Олежа.

– Почему?

– Ты же не знаешь, что это за место? Что там было?

Глава VI: Голос из-за пелены.

В ту осень дожди лили не переставая, отчего лесная дорога раскисла и почернела, словно проваливаясь в преисподнюю. Сбилась с пути вдова с малой дочуркой, забрели в самую чащобу, где сосны стоят стеной, а солнце не пробивается сквозь хвойную темень. Уже и сумерки сгустились, сидит мать на мшистом валуне, дитя к груди прижимает – чует, конец близок.

Вдруг – шорох. Не ветра, не зверя. Будто кто-то влажный мешок по земле волочет. Из-за ели выползло Оно – не то человек, не то тень, сгорбленное, одноглазое. Лицо – как сплошной рубец, а глаз – будто уголь тлеющий. Подошло, молча указало костяным пальцем меж деревьев.

Обрадовалась вдова, пошла туда, куда указано. Вывело Их на тропку, а там – избушка, низкая, почти вросшая в землю. В окне – огонёк.

Вошедших встретил запах – тёплый, хлебный. На столе – горшок с дымящейся похлёбкой, в печи – каравай. А Хозяина не видно. Поели мать с дочкой, легли на лавку. Только сон их стал тревожен, будто кто-то тяжёлый на грудь сел.

Проснулась вдова от тихого похрустывания. Приоткрыла глаза – и обомлела. По избе, скользя тенями, двигалось Нечто. Наклонилось над спящей девочкой, и послышался тихий, влажный звук – будто кто-то с наслаждением сосёт косточку. Хотела крикнуть – голоса нет, тело свинцом налилось. Видит – повернулось к ней Существо. В единственном глазу – не свет, а пустота, втягивающая в себя душу.

Наутро избу нашёл дровосек. На пороге сидела вдова. Живая. Но глаза – стеклянные, а в руках – маленький, высохший, будто столетний, трупик дочки. Она его качала, напевая колыбельную. А вокруг избы – ни следов, ни звуков. Только на пороге лежала высохшая, перекрученная ветка – будто кто-то выжимал из неё соки до последней капли.

(Запись на поляхъ Метрической книги Николаевской церкви села Никольскаго, Тотемский уездъ.

1865 годъ.)

Такси медленно ползло по узким дворам, тонущим в предрассветной мгле. Катя на заднем сиденье проваливалась в тяжёлую дремоту, но перед глазами снова и снова вставали те три стакана – два полных, третий пустой, с мутными разводами на стёклах. Кто? Зачем? – стучало в висках, сливаясь с ритмом двигателя.

– Приехали, – буркнул таксист, и его будничный, пропитанный равнодушием голос выдернул Катю из забытья. Она расплатилась, машинально бросила взгляд на окна квартиры – тёмные, слепые. Отец снова задержался. Лифт, замерший на первом этаже, ждал её с неестественным, почти зловещим радушием, будто кто-то только что вызвал его, услышав шаги.

Дверь квартиры отворилась с тихим щелчком, впуская её в гулкую, давящую тишину. Она всегда была такой – пустой, застывшей – но сегодня в ней висело что-то новое, напряжённое, будто сама материя воздуха затаила дыхание в ожидании. Катя, не включая света, побрела в ванную, с единственной мыслью – смыть с себя этот день, этот липкий страх, эту усталость и рухнуть в кровать…

…Пыльный луч света из-за шторы. Лаборатория. Запах спирта и озона. Анна Миронова, совсем девочка, в белом халате, неловко поправляет очки. В руках – стеклянная колба с мутной жидкостью. Она что-то напевает себе под нос, лёгкий румянец на щеках.

За столом у электронного микроскопа – Вольская, её лицо напряжённое, будто высеченное из льда. Рядом – Ковалёв, он что-то жуёт, улыбаясь, и постукивает пальцами по колбе. А у противоположной стены, стараясь быть незаметной, – юная Миронова, вся в себе, похожая на испуганного птенца.

– Данные – мусор, – Вольская отодвинула от себя папку. Её голос резал тишину, как стекло. – Повторяйте серию. До результата.

– Ирина Дмитриевна, дайте людям отдохноть. Уже восьмой час. Сейчас бы гитарку…Ковалёв вздохнул, но улыбка не сошла с его лица. – Вашу гитарку я отправлю прямиком в автоклав, – не глядя на него, бросила Вольская. – Или вы забыли, что образцы не терпят вибраций?

Она резко повернулась. Её взгляд скользнул по лицу Мироновой, и та вся сжалась. А потом – упёрся прямо в пустоту, где стояла Катя. Ледяные, бездонные глаза будто видели её.

– Чего вы ждёте? – голос Вольской стал тише, но от этого только опаснее. – Программа сама себя не выполнит?

Катя вздрогнула. Ей показалось, что это обращаются к ней. Она попыталась сделать шаг, но была невидимкой. Попыталась закричать – лишь ледяной пар вырвался из её губ.

Вольская смотрела не отрываясь. Словно видела сквозь время, сквозь сон.

– Здесь не место для посторонних, – произнесла она с убийственной чёткостью. – Вы мешаете процессу…

Катя очнулась внезапно, будто от звука будильника, который прозвенел только в её сознании. В комнате стоял леденящий холод, словно за ночь выстудили всё до последней щели. Морозным покрывалом он окутывал её, сковывая движения. Она машинально посмотрела на кондиционер – тот был выключен. Часы показывали 6:11. Обрывки сна, ещё мгновение назад такие яркие, теперь стремительно ускользали, стираясь из памяти, будто их и не было. Катя натянула одеяло до подбородка, пытаясь заснуть снова, но тщетно. Пришлось вставать.

Кирилл в тот день поднялся непривычно рано. Всё его сознание занимала одна цель – добраться до могилы Кедрова. Он чувствовал почти физически: там должна быть зацепка. А может, и ответы.

Повторив привычный утренний ритуал – кофе, сигарета, – он выскочил на улицу и зашагал в сторону Донского кладбища. Идти предстояло около часа.

Донское кладбище – одно из старейших в Москве, возникшее на рубеже XVI-XVII веков. Под сенью его вековых деревьев нашли покой деятели имперской эпохи, а на новой территории – советские государственные деятели, ученые и партийные функционеры. Кирилл бывал здесь ещё школьником, с экскурсией. Могила Кедрова, скорее всего, должна была находиться где-то здесь, на территории Нового кладбища.

Спустя два часа блужданий по некрополю, среди сотен надгробий, он наконец отыскал его. Скромный памятник из чёрного гранита. Скупая надпись: «Академик Кедров Константин Алексеевич» и годы жизни. Ни фотографии, ни эпитафии. Лишь алые, свежие, будто только что положенные, гвоздики. Кирилл ожидал увидеть заброшенную, заросшую могилу, а не ухоженный памятник, на камне которого ещё блестели влажные разводы, а у подножия лежали свежие цветы. Словно кто-то лишь мгновение назад отсюда ушёл. Он замер, вглядываясь в дальние аллеи, пытаясь разглядеть удаляющуюся фигуру. Но вокруг было пусто. Лишь через несколько участков неприметная женщина в тёмном что-то неспешно делала у одного из надгробий.

– Здраствуйте, – Кирилл снял капюшон, стараясь выглядеть безобидно. – Вы не в курсе, кто за этим участком ухаживает?

– Знаю, – женщина выпрямилась, медленно вытирая ладонь о фартук. – А тебе зачем?

– Да я вот… информацию ищу про академика Кедрова, Константина Алексеевича. – Он мотнул головой в сторону чёрного камня. – У нас на кафедре задание на лето – сделать отчёт по учёным, которые с Университетом связаны. Я из Сеченовки. Думал, могила заброшенная, а она… ухоженная.

– А, это Валя. Валентина Александровна, жена его. Раз в месяц приходит, всё тут вычищает, с ним разговаривает. Не может отпустить его смерть, хоть тридцать лет уже прошло.

– А вы не знаете, где она живёт? – не удержался Кирилл.

– Кооперативный дом для академиков знаешь? Четвёртый по Ульянова. Там. Квартиру не вспомню – то ли пятый этаж, то ли шестой… второй подъезд. Только зря время потратишь. Она замкнутая, ни с кем не общается. Я-то знаю, потому что однажды ей тут плохо стало, мы с сыном помогли до дома дойти.

– Огромное спасибо, – Кирилл уже повернулся уходить.

– Эх, было бы за что… – женщина качнула головой и тихо, уже будто себе, добавила: – Ступай с Богом, милок.

Кирилл достал телефон, холодный металл прилип к влажной ладони. Вбил дрожащими пальцами: «Кооперативный дом для академиков, Ульянова 4». Поисковик завис на мгновение, будто оценивая запрос, затем выдала: ул. Дмитрия Ульянова, д. 4/1. Построен в 1952 году как жилищно-строительный кооператив для сотрудников Академии наук СССР. В доме, в частности, проживали…

«Рядом. Совсем рядом с моим домом», – промелькнуло у Кирилла, и он почти побежал в ту сторону, не замечая, как ветер хлестал по лицу.

Через полчаса он уже стоял у нужного дома. Возле второго подъезда было безлюдно. Подойдя к двери, Кирилл внимательно осмотрел её. Обычно где-нибудь в неприметном месте курьеры, коих развелось немерено, оставляли друг для друга код от домофона. Этот раз не стал исключением. Набрав цифры, он вошёл в подъезд. «Пятый или шестой», – пронеслось в голове. Как найти нужную квартиру? Ответ пришёл сам собой: из всех квартир на пятом и шестом этажах лишь одна дверь была старой, обшарпанной, обитой дерматином. Казалось, время застыло на ней – там, в далёком прошлом, где не было ни Кирилла, ни вездесущих курьеров, ни дворников с триммерами, ни вечных пробок. Рядом висел такой же древний звонок – ровесник двери.