Александр Клюквин – Топь (страница 11)

Странный треугольный значок с выгравированной цифрой тринадцать он задержал в руке на мгновение. Металл был холодным и отдавал лёгким, едва уловимым покалыванием, словно крошечные иглы впивались в кожу. Кирилл сморщился, но отмахнулся от ощущения – усталость валила с ног. Он водрузил значок обратно на старый, пыльный вымпел, к остальным реликвиям деда.

Закончив, повалился на кровать. Тяжесть дня накрыла его с головой, как чёрная, бездонная вода, и почти сразу утянула в сон…

…коридор был пуст и погружён в звенящую тишину, нарушаемую лишь мерным гулом вентиляции где-то в глубине здания. Соколова и Белова шли почти на цыпочках, их шаги беззвучно тонули в толстом красном ковре. Они только что прибыли и теперь блуждали по лабиринту одинаковых дверей с номерами, пытаясь найти дорогу обратно в общежитие.

– Я же говорила, надо было запомнить, где поворот, – шёпотом, с испуганной укоризной сказала Оля, цепляясь за рукав подруги.

– Да ладно, выберемся! – Катя старалась бодриться, но и её охватывал лёгкий трепет от этих бесконечных, подсвеченных холодным светом люминесцентных ламп коридоров. – Смотри, вон табличка «Кабинет №7».

Их спасением стал бы любой ориентир. Но дверь кабинета №7 внезапно распахнулась, и на девушек хлынул поток резких, отрывистых фраз. На пороге стояли двое мужчин.

– …к ноябрю любой ценой, Виктор Семёнович! – с почти подобострастным жаром говорил высокий, темноволосый мужчина в дорогом, но безвкусном костюме. – Все преграды устранены, отдел Вольской предоставит окончательные выкладки…

Его собеседник, сухощавый, седой мужчина с лицом, высеченным из гранита, молча слушал, его пронзительные, холодные глаза были прищурены. Он что-то бормотал себе под нос, не замечая ничего вокруг, пальцы с жёлтыми от никотина ногтями перебирали край папки.

Девушки замерли, прижавшись к стене, стараясь стать невидимками. Но тяжёлый, изучающий взгляд директора скользнул по ним.

– Кто это? – его голос, тихий и скрипучий, прозвучал как выстрел. – Здесь посторонним быть запрещено.

– А, это же наши новые практикантки, Виктор Семёнович. С биофака МГУ. Прибыли сегодня. Ирина Дмитриевна Вольская уже оформила документы, взяла их к себе в лабораторию. Цыплята, так сказать, – он фальшиво усмехнулся, пытаясь сгладить ситуацию. Кузнецов мгновенно повернулся, и его лицо изобразило деловое участие. – Цыплята… – повторил он безразлично, будто констатируя факт. – Смотрите, чтобы не мешались под ногами. И чтобы Вольская зря времени на них не тратила. У всех есть работа поважнее. Морозов медленно, с ног до головы, оглядел обеих. Его взгляд, лишённый всякого интереса, скользнул по их испуганным лицам, белым халатикам, задержался на дрожащих руках.

Кивнув Кузнецову, он развернулся и твёрдым шагом пошёл по коридору, даже не взглянув больше на девушек. Его тень, длинная и угловатая, поползла за ним по стене.

Кузнецов на секунду задержался. Его улыбка мгновенно исчезла, сменившись холодным, предостерегающим выражением.

– Вы чего тут шляетесь? Общежитие в том крыле. И запомните, – он понизил голос до угрожающего шёпота, – здесь не любят любопытных. Идите.

Он резко махнул рукой в направлении, противоположном тому, куда ушёл Морозов, и, фыркнув, зашагал прочь.

Катя лишь кивнула, и они, прижавшись друг к другу, почти побежали прочь от кабинета №7, по коридору, который внезапно показался им бесконечно длинным и абсолютно чужим…Девушки ещё несколько секунд стояли, не двигаясь, затем перевели дух. – Пойдём, – прошептала Оля, её лицо было бледным как мел.

…дребезжащий, металлический звук вырвал Кирилла из объятий сна. Сознание, ещё увязанное в остатках видений, металось в поисках ориентира. Показалось, что это оглушительно трезвонит старый, красный телефон. Но нет – мозг, не до конца пробудившийся, обманывал его. Звонок был иным, настойчивым, но таким знакомым. Это был его телефон.

Он ответил, голос скрипел от недавнего сна.

– Я здесь, – прозвучало в трубке, и он узнал Катю. – Прости, вышла с подругами, телефон дома оставила. Ну, как ты? Нашёл что-нибудь?

– Да, – буркнул он, протирая глаза. За окном уже сгущались сумерки. Сколько он проспал?

– Не томи, рассказывай, – не унималась она.

– Давай встретимся. Не по телефону. Ты где? Я подъеду.

– Дома. Рядом сквер, адрес скину. Напиши, через сколько быть. Договорились?

В её голосе сквозилась лёгкая тревога, и он её понимал.

Уличные фонари уже разгорались в вечерней мгле, когда такси, вздымая пыль, подкатило к скверу. Катя сидела на лавочке, доедая тающее мороженое. Дневной зной наконец отступил, и на улицу, словно тени, выползали измученные жарой люди.

Кирилл задержался у входа, докуривая сигарету. Его охватило волнение. Наконец он решился подойти к Кате.

– Привет, – Кирилл резко опустился рядом. Весь его внешний вид говорил, что ему не терпится поделиться открывшейся информацией. Катя посмотрела на него вопросительно, и это заставило его еще сильнее нервничать, будто в школе у доски перед строгой учительницей.

– Ты чего такой взъерошенный? – спросила Катя с подозрением.

– Ты не поверишь, – ответил Кирилл, слегка заикаясь, и рассказал всё, что удалось найти сегодня. Его рассказ был сбивчивым, будто он спотыкался о собственную память. Он выложил всё – и про институт, и про Кедрова. Даже не забыл упомянуть Морозова. Катя молча слушала, стараясь не подавать вида, но с каждым сказанным словом, с каждой паузой в её душе нарастал ком, будто снежный ком, с которого начинаются лавины.

Кирилл закончил. Они молчали, каждый переживая о своём. Кирилл – о том, что смог выговориться, а Катя… Катя боролась с собой, чтобы не сорваться. Не закричать.

– Я собираюсь туда поехать. Осталось совсем немного, чтобы останавливаться, – наконец сказал Кирилл.

– Я с тобой, – сказала Катя. Это было не предложение. Это было железное утверждение.

– Ты же не любишь заброшки, даже ни на одной не была, – ответил Кирилл, смотря на Катю с удивлением. – Ты уверена?

– Да, – ответила Катя и отвернулась, но он успел заметить, как её глаза предательски блеснули влагой. – Этот чёртов институт съедает меня изнутри. Я только и думаю, что о нём, папке и о том звонке. Тут Катя поняла, что не рассказывала Кириллу про странный звонок в кабинете отца. Кириллу, казалось, сначала пропустил эту информацию мимо ушей, но потом, спустя мгновение, что-то его дёрнуло, заставило повернуться и спросить: – Какой звонок?

Катя рассказала ему.

– Ты теперь понимаешь, я не могу не поехать. Я просто сойду с ума. Мне нужно туда, – сказала Катя, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать. Её руки, сжатые в кулаки, побагровели.

В воздухе повисла пауза. Тяжёлая, почти осязаемая. Кирилла пробила холодная испарина. То, что рассказала Катя, стало ещё одной деталью в этом леденящем душу пазле. Достав сигарету, он закурил, но тут же вспомнил, что Катя не выносит запах табака. Только что прикуренная сигарета полетела в мусорный бак. Он посмотрел на Катю, не зная, что делать. Эмоции других всегда оставались для него загадкой. Наконец он промолвил:

– Хорошо, поехали вместе. Поезд завтра в час, с Ярославского вокзала.

Катя в ответ кивнула головой.

– Ты знаешь, что с собой брать?

– Нет, я же ни разу не была на заброшках.

– Список. Я скину тебе список. Нам пора. Тебя проводить? – сказал Кирилл, вставая.

Она отрицательно покачала головой.

– Мне тут недалеко, не нужно, спасибо.

Он постоял ещё мгновение, словно пытаясь что-то сказать, но так и не найдя слов, развернулся и зашагал прочь, его силуэт быстро растворился в сгущающейся темноте.

Глава VII: Тени у границ

Был в соседнем селе пастушок, Митькой звали. Сирота, росший у деда. Мальчик был тихий, с глазами, что всегда в землю смотрели, будто тропку искали, по которой судьба его на этот свет вывела. И была у него одна забава – из глины да щепок фигурки животных лепить, да так искусно, что, кажется, вот-вот оживут.

В тот день стадо разбрелось, один бычок упрямый в чащу за Просеку ушел. Митька за ним. Часы прошли, стадо домой пригнали, а его всё нет. Наутро мужики пошли искать. Нашли на краю болотца, у кривого дуба.

Мальчик сидел, прислонившись к стволу, будто спал. Лицо спокойное, даже умиротворенное. В руках он сжимал свежевырезанную из сосновой коры фигурку – птицу с слишком длинными, тонкими, как спицы, лапами. Но страшно было не это. Страшно было то, что открылось, когда его осторожно потянули за плечо.

Спина его, спина и затылок… Они были пусты. Будто кто-то гигантской ложкой аккуратно, до чиста, выскоблил всё внутри – и мозг, и потроха, оставив лишь тонкую оболочку кожи да костяк. Со лба на щеку сползала одинокая муха, сбитая с толку нестерпимой тишиной, что исходила от тела. Ни крови, ни борьбы. Лишь легкий запах сырого дерева, мха и чего-то древнего, забытого.

С тех пор у кривого дуба не рыбачили, не брали грибов. Говорили, иногда оттуда доносится тихий, жалобный свист, похожий на звук, что выдает мальчик, выдувая воздух в сложенные дудочкой ладоши.

(Живая Старина. Періодическое изданіе Отдѣленія этнографіи ИРГО. Годъ IX, 1899. Вып. III. С. 312.)

Сегодняшнее утро выдалось не таким, как предыдущие. Небо было затянуто серыми, будто налитыми свинцом, облаками. Вокруг царили промозглость и холод. Типичное ноябрьское утро, но календарь упорно твердил, что сейчас июль. Группа проснулась рано и уже заканчивала последние приготовления перед отъездом. Кузнецов и Аракс стояли у калитки, обсуждая детали предстоящего пути. Аракса не отпускало тревожное ощущение, поэтому он был дотошнее обычного.