Александр Клюквин – Топь (страница 10)

Кирилл нажал кнопку. Где-то вдали раздался едва слышный дребезжащий звоночек.

– Кто там? – донёсся из-за двери голос. Старый, слегка скрипучий, в нём угадывались уставшие, но когда-то стальные нотки.

– Добрый день. Меня зовут Кирилл, я ищу Валентину Александровну Кедрову, – отозвался он.

– Зачем?

– Я из Сеченовки, то есть из Сеченовского университета… – и Кирилл повторил свою историю, придуманную на кладбище.

Замок щёлкнул раз, потом два, дверь приоткрылась. Цепочка, атрибут практически всех квартир, не позволила ей распахнуться шире. На него смотрела пожилая женщина – настолько старая, что возникла ассоциация с мумией. Но глаза… глаза были ясными и изучающими, будто искали в нём что-то важное.

– И почему я должна тебе верить?

– Я… – слегка запнулся Кирилл. – Когда искал материалы по работам Константина Алексеевича, наткнулся на информацию, что он вроде бы возглавлял какой-то НИИ, связанный с физиологией – то ли 12-й, то ли 13-й. Но чем именно занимался институт, какие работы вёл Константин Алексеевич – найти не удалось. А для моего отчета это было бы очень ценно.

На словах про НИИ глаза Валентины Александровны на мгновение, так показалось Кириллу, поблекли, будто что-то всколыхнулось у неё внутри – память, до сих пор отдающаяся болью.

Воцарилась гнетущая тишина. А после дверь захлопнулась. Кирилл чертыхнулся про себя и уже собрался уходить, когда услышал звук снимаемой цепочки. Старые петли скрипнули, и в коридор хлынул тёплый свет.

– Проходи, обувь только на коврике сними, – раздался всё тот же «стальной» голос.

Кирилл не заставил себя ждать. Вошел в квартиру, снял обувь. Валентина Александровна жестом пригласила его на кухню. Та выглядела как в кино. В старом советском кино. Из нового выделялись лишь электрический чайник, микроволновка да холодильник. А запах… Запах напоминал ему квартиру бабушки с дедушкой, когда те ещё были живы и он приезжал к ним в гости ребёнком.

– Валентина Александровна, – представилась хозяйка и сразу спросила: – Чаю будешь?

– Кирилл. Спасибо, не откажусь, – только сейчас он понял, насколько пересохло горло. Утренний марш на кладбище, а оттуда – до Ульянова уже давали о себе знать.

Чайник вскипел. На столе, покрытом клеёнчатой скатертью, появились две чашки с блюдцами, сахарница и розетка с сушками. Кирилл сделал глоток ароматного, обжигающего чая и посмотрел в окно.

– Ну, что тебя интересует, Кирилл? – спросила Валентина Александровна, беря сушку из розетки.

– Расскажите, пожалуйста, каким был ваш супруг? Мне бы хотелось сделать пролог, где было бы описано, что это был за человек – Константин Алексеевич. К сожалению, материала на кафедре мало, да и найти тех, кто с ним сталкивался по работе, не удалось. Может, вы подскажете?

Валентина Александровна рассказывала о своём муже без устали третий час. История его жизни оказалась поистине захватывающей. Родился Константин Алексеевич ещё во время Первой мировой, рано осиротел, но при Советах сумел окончить школу и поступить в медицинский. Прошёл всю Великую Отечественную полевым хирургом – имел награды. А после войны полностью посвятил себя изучению физиологии человеческого тела.

Под мерный, убаюкивающий голос хозяйки Кирилл медленно перелистывал страницы альбома. Потрескавшиеся уголки, выцветшие карточки – в них была заключена целая эпоха, живая, дышащая, с глазами и улыбками людей, которых давно уже нет.

И вдруг его пальцы наткнулись на что-то постороннее – из-под одной из фотографий торчал уголок пожелтевшей бумаги. Осторожно, чтобы не порвать, Кирилл вытянул записку и развернул её.

Это было письмо. Чернила местами расплылись, но почерк – чёткий, уверенный – читался легко. Кедров писал своему товарищу, некому Морозову, но, видимо, так и не отправил. В тексте говорилось, что проект наконец одобрили, и он вместе с коллегами ездил подбирать место для будущего института.

«Остановились на болотах неподалёку от Талицы. Километров тридцать на северо-восток. Место удивительное – будто сама природа создала его для нашей работы…»

Кирилл замер. Кровь ударила в виски заглушая монотонный рассказ Валентины Александровны. Неужели он нашёл? Так вот оно как – всё оказалось до смешного просто и страшно одновременно.

– Валентина Александровна, – его голос прозвучал хрипло, и он сглотнул, чтобы прочистить горло. – Вы не знаете, кто такой Морозов?

Старушка на мгновение замолчала, уставшие глаза задумчиво блеснули.

– Морозов… Морозов… – она поводила пальцем по клеёнке стола, будто выписывая имя. – А, Витя, Виктор Семёнович! Да, да, муж часто его упоминал. Это его коллега, потом и директором того института стал. Очень серьёзный человек, педант. А почему ты спросил?

Но Кирилл уже не слушал. Его пальцы лихорадочно перелистывали страницы альбома, пока не наткнулись на групповое фото. Молодой Кедров, улыбающийся, с горящими глазами, и рядом с ним – суховатый мужчина в строгом костюме, с пронзительным, даже суровым взглядом. Под фото старая, выцветшая чернильная надпись: "С коллегой и другом В.С. Морозовым. 1964 г."

– А вы что-нибудь знаете про НИИ, который возглавлял ваш муж? – спросил Кирилл, меняя тему разговора.

– Да почти ничего. Знаю, что это был очень секретный институт. И это очень важное было для Вити. Можно сказать, труд всей его жизни. А чем именно там занимались – я и не спрашивала. Это, кажется, в 1967 году было, когда стройку закончили и мы туда переехали.

– В НИИ? – удивлённо переспросил Кирилл.

– Ну нет, конечно. У нас был дом в Талице. Как и у многих сотрудников. А те, кто помоложе или без семьи, жили в общежитии на территории института. Я тогда устроилась в местную школу учителем – я по образованию педагог. Сотрудников из Талицы каждое утро забирал автобус от института, а вечером привозил обратно. Правда, нас таких было немного – в основном там молодёжь работала.

Потом, в 1978 году, Витю сняли с должности. Якобы – за неудовлетворительные показатели. А он же жил этим институтом. Когда надо, дневал и ночевал там, всё над чем-то работая, – вздохнула Валентина Александровна. Кириллу показалось на миг, что она снова погрузилась в эти, скорее всего, печальные для неё воспоминания.

– А что потом стало?

– Морозова поставили. Это Витю ещё сильнее подкосило, он стал чувствовать себя плохо, и мы оттуда уехали. По возвращении его пригласили к вам в университет возглавить кафедру. А в 1990 году его не стало. Он так и не смог оправиться. Считал это предательством, – сказала хозяйка и замолчала.

Возникла гнетущая тишина. Было видно, что она до сих пор не простила и не отпустила ситуацию. Она верила, что, если бы не Морозов, её супруг прожил бы намного дольше.

Кирилл хотел спросить ещё про сам НИИ, но, видя, что Валентина Александровна как-то поникла и загрустила, не стал продолжать. Он в принципе узнал уже всё, что планировал. И даже больше.

– Огромное вам спасибо, – Кирилл поднялся из-за стола, стараясь не нарушить тишину, повисшую в комнате. – Я и представить не мог, каким выдающимся человеком был Константин Алексеевич. Жаль, что о таких людях остаётся так мало памяти.

Он сделал паузу, глядя на старушку, на её сгорбленные плечи и прожитые годы, застывшие в морщинах.

– С вашего разрешения, я пойду. Мне ещё в библиотеку нужно успеть.

– Спасибо тебе, Кирюша… что помнишь, – голос её дрогнул, и Кирилл увидел, как по иссохшей, пергаментной щеке медленно скатилась единственная слеза. Она даже не смахнула её, будто не заметив или давно смирившись с этой тихой боли. – Заходи ещё… если что… не стесняйся.

Он кивнул, не в силах подобрать слов, и вышел в тёмную парадную, оставив её одну в квартире, где время остановилось тридцать лет назад. Воздух там был густой, как сироп, и пах чаем, прошлым и печалью.

Выбежав на улицу, он тут же набрал Катю. Пальцы дрожали от нетерпения – так хотелось немедленно выложить ей всё, что удалось узнать. Но в ответ – лишь монотонные, предательские гудки: «туу… туу… туу…» – будто эхо из ниоткуда, холодное и равнодушное.

Кирилл тяжёлым взглядом упёрся в потухший экран телефона, затем медленно, будто против воли, поплёлся к остановке. Мысль о пешей дороге вызывала тошнотворную слабость во всём теле. Азарт открытия, что всего час назад пылал в груди, теперь выгорел дотла, оставив после себя лишь свинцовую усталость, вдавившую плечи. В висках гудело, а июльский марево, густое и сладковатое, обволакивало горло, затрудняя дыхание. До дома – рукой подать, двадцать минут на автобусе. Но время словно сговорилось с городом – оно текло медленно, вязко, как смола, капля за каплей, каждая секунда, прилипая к сознанию своей тягучей бессмысленностью.

– Улица Строителей, – бесстрастно бубнил динамик, выдернув его из оцепенения.

Кирилл вышел, на автомате прикурил, пальцы сами потянулись к телефону. Экран упрямо молчал, чёрный и пустой. На часах было половина пятого.

Вернувшись домой, он остановился на пороге, взгляд скользнул по столу. «Надо бы прибраться. А то Катя…» – мелькнуло где-то на задворках сознания, и тут же, почти машинально, он принялся наводить порядок. Пустые банки из-под энергетиков, смятые обёртки, бесполезные бумаги – всё полетело в мусорное ведро. Пепельницу он вытряхнул с особым остервенением, будто хотел стереть следы самого времени.