Александр Клепиков – Спектр пяти башен (страница 1)
Александр Клепиков
Спектр пяти башен
Глава 1 "Красный"
Рэй проснулся за минуту до сигнала.
Он всегда просыпался за минуту. Отец учил: «Тот, кого будит сирена, уже опоздал. Тот, кто просыпается сам, – успевает жить». Отец много чему учил. До того, как его расстреляли.
Восемнадцать лет назад. Рэю было семь.
Сирена взвыла ровно в 5:00. Рэй уже стоял у рукомойника, растирая по лицу холодную воду. В башне Красных воду давали дважды в день – утром и вечером. По двадцать секунд на человека. Рэй укладывался в пятнадцать.
Комната – три на три метра. Койка, шкафчик, стул, привинченный к полу. На стене – экран с расписанием смен. На подоконнике – ничего. Подоконники в Красной башне пустые. Здесь не ставят цветы. Не вешают картин. Не хранят память.
Здесь только ждут следующего приказа.
Рэй оделся за сорок секунд. Комбинезон цвета запёкшейся крови, с плащом, капюшоном, элементами брони. Нашивка с номером вместо имени, берцы с металлическими вставками. Всё подогнано, всё затянуто. В Красной башне не любят, когда болтаются ремни.
Он вышел в коридор. Мимо уже шли другие – такие же серые лица, такие же пустые глаза. Никто не здоровался. В Красной башне не принято желать доброго утра. Утро здесь никогда не бывает добрым. Бывает только – началось.
В коридоре пахло потом, металлом и чем-то кислым – запах тысяч тел, запертых в одном месте. Вентиляция работала плохо, особенно в нижних уровнях. Рэй привык. Он уже не замечал этого запаха, как не замечают собственного дыхания.
Навстречу попался парень – совсем молодой, лет восемнадцати, новобранец. Рэй видел его впервые. Такие приходили каждый месяц – из жёлтых, из зелёных, даже из синих. Те, кто не прошёл отбор в своих башнях. Их ссылали в Красную, в мясорубку. Мало кто доживал до года.
Парень посторонился, опустив глаза. Рэй прошёл мимо, даже не кивнув. Здесь не знакомятся. Здесь только выживают.
Столовая находилась на сороковом уровне. Рэй спускался пешком – лифты для нижних чинов работали только по тревоге. Сорок пролётов, три минуты, сердцебиение ровное. За семь лет службы он научился не задыхаться.
Лестница гудела от шагов. Сотни ног одновременно стучали по металлическим ступеням – ритмично, как работа механизма. Рэй любил этот звук. В нём было что-то успокаивающее. Значит, система работает. Значит, они ещё живы.
В столовой пахло баландой – пареной крупой с синтетическим белком. Запах неаппетитный, но Рэй уже не помнил, как пахнет настоящая еда. Говорят, раньше, до Катастрофы, люди ели мясо, овощи, фрукты. Рэй не верил. Слишком красиво звучало, чтобы быть правдой.
Очередь двигалась медленно. Рэй встал в хвост, сунул руки в карманы. Впереди стоял Гром – здоровенный детина с разбитыми костяшками. Прозвище получил за голос, а не за характер. Голос у него действительно был как гром. А характер – как у пса, которого слишком часто били.
– Сегодня на периметр, – сказал Гром, не оборачиваясь. – Опять эти твари лезут.
– Знаю, – ответил Рэй.
– Сколько их там?
– Хрен знает. Дежурный сказал, за ночь три попытки прорыва. У восточного сектора.
– Потери?
– Двое. Зелёные.
Гром сплюнул на пол. Здесь плевали все – уборщики всё равно не успевали за грязью.
– Зелёные – не бойцы, – сказал он. – Их посылают на ремонт, потому что Красных жалко.
– Им вообще никого не жалко, да и ты разбираешься в электронике? – ответил Рэй.
Гром промолчал. Очередь подвинулась.
– Слышал новость? – Гром понизил голос. – В Синей башне один учёный сказал, что твари – это бывшие люди.
Рэй замер.
– Кто сказал?
– Какой-то умник из лаборатории. Говорят, он нашёл записи старые, ещё до Катастрофы. Там написано, что мутация не убивает разум. Просто меняет тело.
– И что с ним стало?
Гром провёл пальцем по горлу.
– Забрали фиолетовые. Больше его никто не видел.
Рэй молчал. Внутри шевельнулось что-то холодное.
– Бред, – сказал он наконец. – Твари – это твари. Так Хромос сказал.
– Хромос много чего говорит, – буркнул Гром.
Рэй резко обернулся.
– Ты это при ком другом скажи.
Гром побледнел, но кивнул. Он знал правила. За такие слова исчезали быстрее, чем синие учёные.
На раздаче была девушка. Форма серая, лица не разглядеть. Рэй протянул миску, даже не подняв глаз. Она была просто фоном.
Они взяли баланду и сели за дальний стол. Рэй ел быстро, не поднимая глаз. Каша была безвкусной, но горячей. Он жевал и смотрел в одну точку.
Мысли крутились вокруг слов Грома. Бывшие люди. Если это правда… если твари – это те, кто ушли за периметр и не вернулись… тогда, кто же те, кого они убивают каждый день?
– Рэй, – позвал Гром. – Ты чего застыл?
– Ничего. Жри давай.
Гром пожал плечами и уткнулся в миску.
После завтрака Рэй пошёл в оружейку. Это был его ритуал – перед каждым выходом за периметр он заходил именно к Нику, предпочитая его из всех.
Оружейник Ник был стариком. В Красной башне стариков не бывает – все умирают молодыми. Но Ник держался. Ему было под шестьдесят, он чинил автоматы ещё при отце Рэя. И помнил то, что другие предпочитали забывать.
– Рэй, – сказал он, не оборачиваясь. – Опять к тварям?
– Опять.
Ник протянул автомат, не глядя. Нож, магазин, ремень. Рэй проверил затвор – привычка, въевшаяся в пальцы.
– Держи, – Ник сунул ему дополнительный магазин. – Сегодня их много.
– Откуда знаешь?
– Слышу.
Рэй не стал уточнять. Ник всегда что-то слышал. И никогда не ошибался.
– Ник, – сказал Рэй, помедлив. – Ты помнишь моего отца?
Старик замер. Медленно повернулся. Глаза у него были мутные, старые, но в них горело что-то живое.
– Помню.
– Каким он был? Не знаю почему не спрашивал раньше.
Ник смотрел на Рэя долго, очень долго. Потом полез под прилавок и достал маленький потёртый конверт.
– На. Я ждал когда спросишь.
Рэй взял. Внутри была фотография – старая, выцветшая, с загнутыми углами. На ней – группа бойцов в красных комбинезонах. Человек двадцать. В центре, чуть впереди – молодой мужчина с жёстким взглядом.
Отец.
Рэй смотрел на него и не узнавал. Таким он отца не помнил. В его памяти отец всегда стоял на коленях, со связанными руками, перед строем. А здесь – сильный, живой, уверенный.
– Где они сейчас? – спросил Рэй, не отрываясь от фото.