Александр Киселёв – Тайны мифологии: рождение вселенной – 2. Мифы мезоамерики ирландские саги (страница 6)

В некоторых версиях мифа, один кусочек попадает на панцирь черепахи и уносится ею. И образ черепахи, и особенно – её панциря, и образ её «уплывания» – всё говорит нам о процессе проявления «мировых яиц» в их новых пространствах, о процессе всё большего погружения их в материю.

Мальчик

Начиная с этого этапа, кусочек теста описывается как живое существо – мальчик, а черепаха – как «бабушка» и, фактически, – его кормилица. Мальчик живёт в пещере с бабушкой черепахой и её мужем крабом и их многочисленными слугами. Появление в тексте двух новых героев, мужчины и женщины, прямо указывает нам на то, что новые «мировые яйца» разделились на «первые Я» и пространства «не Я», то есть, на то, что пробуждение новых «Я» произошло. А то, что наши герои живут в пещере, то ли у воды, то ли в воде, ясно указывает нам на то, что место действия переместилось в пространство материального мира, в глубины материи.

Есть версия, по которой мальчик испражнился на панцирь черепахи во время их пути в пещеру, отчего и возник всем известный узор панциря. Несмотря на сомнительность этого образа, в нём также можно увидеть указание на проявление вовне, да разворачивание. Сложно согласиться с тем, что то, что мальчик выделил из себя, символизирует прикосновение сознания, прикосновение внимания «первого Я» к окружающему ничто. Именно этим прикосновением, то есть – отделением малой части себя, «Я» и сотворило пространство, ведь не зря мы говорим о разделении на «первое Я» и пространство «не Я». Тем не менее, несмотря на неаппетитность этого образа, похоже он говорит нам именно об этом, о пробуждении «Я», и невольном сотворении им окружающего пространства из частицы себя.

За пробуждением новых «первых Я» должны следовать символы новых первых больших взрывов в их новых пространствах. Похоже, что именно они и следуют далее.

Мальчик растёт. Он развлекается стрельбой в рыб, предположительно из лука. Тем самым, он учит их пугаться и убегать, то есть – уплывать. Как часто бывает в мифах, к этому пристраивают понятную людям мораль. Наученные спасать свою жизнь, рыбы не дают людям выловить себя полностью и впоследствии умереть с голоду. Но я, вижу в этом иное. Стрельба в рыб – ясный символ расширения, распространения новых взрывов вперёд и вширь, а испуганно убегающие рыбы – указание на схлопывания этих взрывов. Конечно, направление убегания рыб соответствует направлению стрельбы мальчика, что, казалось бы, противоречит образу расширения переходящего в сжатие, но идеи двух этих действий различны. Мальчик атакует, что символизирует движение вперед и вширь, рыба же, испуганно убегает, что символизирует отступление первого большого взрыва к своему истоку, его схлопывание в точку.

Хотя, в убегающих рыбах также можно увидеть и символ расширяющихся взрывов. Мало того, в них можно увидеть идею неспособности каждого первого большого взрыва дотянуться до чего бы то ни было, идею бесконечно убегающей от него цели, что не странно, ведь убегает от него пустота.

Ещё одним символом схлопывания взрывов, символом уплотнения, в связи с этим, их материи и появления новых плотных точек, служит следующий момент. От стрел мальчика у рыб якобы появляются кости. В этом я вижу ясное указание на уплотнение вещества, новых первых больших взрывов и их составляющих, при переходе к сжатию. Заметь, стрелы мальчика объявляются причиной появления костей у рыб, а ведь эти стрелы символизируют новые большие взрывы, фактически являющиеся причиной последующих их схлопываний символизируемых появлением костей. Мелочь, но очень точная и, я бы сказал, изящная.

Думаю, ты заметил, что, раз за разом, мы видим здесь символы множественности, то есть, речь здесь действительно идёт о втором творении, состоящем из множества новых первых кругов.

Мальчик своим мачете разрубает ладонь дедушке-крабу, превращая её в клешню. Клешня, как и рыболовный крючок о котором мы поговорим позже, очевидный символ захвата, подтягивания, забирания. И значит, превращение некой, гипотетически человеческой ладони, в клешню, это ещё одно указание на переход от расширения взрыва к его схлопыванию. На это же указывает сам символ повреждения части тела героя мифа, о чём я уже говорил. Если рассмотреть этот образ подробнее, как символ некоего разделения, он вновь скажет нам о том же. Конечно, для символизирования перехода от расширения к сжатию скорее подошёл бы образ слома, какого-то предмета или части тела, но, по сути своей, разделение и является таким сломом.

Возвращение к матери

Полагаю, что следующий эпизод также является отдельным и самостоятельным мифом. Так ли это? Сейчас разберёмся.

Мальчик покидает своих воспитателей и отправляется на поиски матери. Мать, в это время, чинит глиняные горшки, а мальчик, забравшись на дерево, раз за разом стреляет в них, вновь разбивая.

Почему я считаю этот эпизод новым, отдельным мифом? Во-первых, в предыдущем эпизоде мы видели достаточно символов множества новых первых кругов творения, указывающих на то, что речь идёт о настоящем творении вселенной, о втором творении. Описывать его развитие в новых образах нет никакого смысла, ведь дальше всё происходит в соответствии с этим же алгоритмом.

Во-вторых, мы видим, что место действия вновь сменилось. К тому же, и это – в-третьих, мальчик наблюдает за своей матерью с дерева, что совершенно ясно символизирует начальное нисхождение «божественного» в мир материи. Хотя, кто из них в этом эпизоде символизирует «первое Я» – это ещё большой вопрос. Странным кажется то, чтоб мы вновь имеем дело с множественным числом, но мы попробуем разобраться и с этим.

Каверзы мальчишки, раз за разом стреляющего в горшки своей матери и разбивающего их, в общем вполне понятный, это символ размыкания «мировых яиц», символ пробуждения «первых Я». Но почему, мама, перед этим, чинит их? То, что изначально горшки описываются как предположительно повреждённые, кажется странным и малопонятным. Здесь нам нужно вспомнить эпизод предыдущего мифа, когда процесс одевания девушки символизировал появление и проявление в материальном мире «мирового яйца». Полагаю, что то же самое мы видим здесь. То есть, мы можем сказать, что починка горшков фактически означает их создание, что символизирует проявление, возникновение «мировых яиц» как чего-то определённого, хотя, говорить об их вещественности конечно же невозможно.

Мальчик символизирует не просто силу пробуждающую, размыкающую эти «мировые яйца», он символизирует то, что находится внутри них, а, в гораздо большей степени, – в «божественном мире», и что выходит из них, разрушая их, размыкая их, разделяя их на себя – «первое Я», и на пространство «не Я». То есть, если обратиться к широко ныне используемому всеми слову «портал», то «мировое яйцо» является именно таким порталом, входя в который в «божественном мире», «первое Я» выходит из него в мире материальном, разворачиваясь, размыкая это самое яйцо. Множественное число символа горшков мне здесь совершенно непонятно. Я искренне не вижу в этом никакого смысла. Возможно, дело просто в искажениях, обычных для долгой истории существования любого мифа, или же это связано с попыткой логично вписать этот эпизод в общую большую историю.

Кстати, разбивает горшки мальчик три раза, что вновь напоминает нам о «триединстве», необходимом для воспламенения взрыва, для его возникновения и расширения. В первой части книги мы не раз встречали символ «триединства» в виде трёх повторяющихся событий разнесённых во времени. В мифологии – это, опять-таки, обычное дело. Иногда символ «триединства» используется раньше соответствующего ему этапа, что мы видим и здесь, ведь пока что «первое Я» лишь пробуждается, воспламеняться первым большим взрывом ему ещё рано.

После произошедшего, мальчик наконец-то открывает себя матери. Как ты видишь, это прямо соответствует символу разбиваемых горшков, ведь и то и другое говорит нам о пробуждении «первого Я», о его проявлении на свет, хотя, речь скорее идёт о пробуждении в темноте.

Иногда сюда вклинивается ещё один небольшой эпизод. И, для его начала, образ «триединства» был бы очень кстати. Мальчик дразнит скорпиона, а когда тот бросается на него, убегает к матери прося её о защите. Думаю ты согласишься со мной в том, что в этом маленьком эпизоде мы видим всю историю первого круга творения. В начале этого эпизода мы видим попытку «первого Я», большим взрывом напасть на окружающую его пустоту, показанную здесь как нечто агрессивное, ядовитое, разъедающее. Надеюсь, что ты уже вспомнил змея Мидгарда Ёрмунганда с его ядовитой слюной, которого пытался поймать Тор на своей легендарной рыбалке. Там змей также символизировал пустоту, её леденящее, разъедающее, отравляющее воздействие, или точнее, именно таково ощущение «первого Я» от этой пустоты. В первой части книги мы разбирали этот эпизод подробно.

После чего, «первое Я» в форме первого большого взрыва, почувствовав невозможность достижения желаемого, отступает перед разъедающим ядом и холодом пустоты, убегает и прячется сжимаясь в точку. В данной версии – мальчик убегает от скорпиона к матери, прося её о защите. Этот эпизод явно рассказывает нам о первом круге творения. И кстати, в нём совершенно не наблюдается никаких ненужных символов множественности.