Александр Киселёв – Тайны мифологии: рождение вселенной – 2. Мифы мезоамерики ирландские саги (страница 12)

Далее мальчик, в этой версии он – «бог маиса», стучит в панцирь черепахи рогами оленя, вызывая грохот больший чем тот, на который способны сами «громы». Это вновь повторение знакомой нам уже с тобой ситуации, когда такой же мальчик нашёл священные инструменты своего отца и начал играть на них. Здесь всё несколько короче и проще, но смысл тот же. Как и в том эпизоде, здесь мы видим начало второго творения, начало настоящего творения вселенной. Не только потому, что этому эпизоду предшествовала ситуация встречи мальчика с мамой символизировавшая первый круг творения. Не только потому, что героем здесь является мальчик, а не взрослый мужчина, не его отец, вообще, героем этой истории могут быть кто угодно. А главное, потому, что дальше мальчика ждёт не поражение, как когда-то мужчину, дальше его ждет победа. Хотя, в силу неизбежной путаницы в таких историях, признаков первого круга творения мы здесь встретим много.

Что же до самого эпизода, то панцирь черепахи очевидно символизирует новые «мировые яйца», готовящиеся к проявлению и испускающие первые эманации пробуждающегося сознания вовне, что символизируется грохотом рогов которыми мальчик стучит о панцирь. Одновременно, этот образ говорит о назревании готовности к разворачиванию самого сжавшегося «первого Я», о назревании его готовности к новому творению.

«Громы» являются. Мы понимаем, что, хотя звуки издаваемые мальчиком и можно расценивать как призыв, на самом деле к «громам», то есть в пустоту пространства материального мира, перемещаются, или точнее проявляются туда, сами новые «Я» в состоянии свёрнутости «мировых яиц». Одновременно, этими самыми их перемещениями, их проявлениями в их новых пространствах, само «первое Я» разворачивается вовне, то есть – предстаёт перед теми самыми «громами». Нужно уточнить, что победы здесь достоин лишь мальчик символизирующий изначальное «первое Я» выходящее на второе творение, ведь только оно будет неостановимо победным. Новых же «мировых яиц», чьи символы также примешаны здесь к образу мальчика, впереди ожидают их первые круги творения завершающиеся сжатиями в точки.

И вот, у «громов» с мальчиком начинаются состязания. Они бегают наперегонки. Ты хорошо помнишь этот частый в мифологии образ взрыва и сжатия. Бег вперёд как символ первого большого взрыва, и возвращение назад как символ схлопывания. В первой части этой книги мы рассматривали историю о состязаниях в беге между Ганешей и Картикеей, и историю о скачке Одина. В процессе состязаний, мальчик поубивал всех «громов», кроме одного; что поделать, индейцы древней мезоамерики были склонны к суровым образам.

Хотя громы и символизируют здесь пустоту пространства, в этом моменте они скорее являются символами первого большого взрыва. То, что их несколько, напоминает нам о составляющих первого большого взрыва и составляющих его схлопывания, а то, что в итоге, все кроме одного гибнут, ясно указывает нам на завершающее сжатие всего этого в точку. Подобное смещение ролей и смыслов часто встречается в мифологии. Здесь его можно оправдать ещё и тем, что описанная ситуация является образом первого круга творения, но мальчик, как мы уже выяснили, символизирует «первое Я» вышедшее на второе творение, состоящее из множества первых кругов. И судя по последнему эпизоду, участников этих первых кругов здесь играют сами «громы».

Мальчик бежит с оставшимся «громом» наперегонки через море. И в этом мы вновь видим указание на расширяющийся в бездне пространства взрыв. Мальчик просит крысу, тайком вырыть в дне моря ямку, и «гром», попадая ногой в эту ямку, застревает в ней и остаётся там навсегда. И эта ямка, и застревание в ней ногой, тем более навсегда, и даже сама крыса, – всё ясно указывает на схлопывание первого большого взрыва в точку. Если ты помнишь историю Ганеши из первой части этой книги, ты помнишь, что его ваханом, символом, спутником, транспортным средством была крыса. Причём, обратил он в эту крысу какого-то огромного страшного демона, в чём также несложно увидеть переход первого большого взрыва от расширения к сжатию в точку. Соответственно, и в этом эпизоде мы видим образ первого круга творения, творцом и жертвой которого вновь является «гром», на этот раз один. То, что мальчик в этих эпизодах побеждает «громов», указывает на него как на силу большую, силу внешнюю, что совершенно правильно, ведь он символизирует изначальное «первое Я» выходящее на второе, настоящее и бесконечное, творение вселенной. А оно, как мы уже с тобой поняли, осуществляется благодаря бесконечно умножающимся новым первым кругам творения, и, несмотря на то, что каждый из них завершается сжатием в точку, все они в сумме, являются шагами неостановимого разворачивания вселенной в пространстве.

Помимо прочего, мальчик здесь говорит матери, что воскресит своего отца, чтобы люди были бессмертны и не умирали. Пройдя уже несколько вариантов подобного, мы поняли, что воскресение умершего отца, это выход из, казалось бы, безвыходного положения, в котором «первое Я» оказалось после схлопывания первого большого взрыва в точку. Второе, уже настоящее творение, по неоднократно уже описанным выше причинам, оказалось бесконечно долгим, ведь оно продолжается до сих пор. И выход на это творение, выход из состояния испуганной, обожжённой сжатости и был тем воскресением отца, что дало бессмертие всем «людям», дало бессмертие вселенной.

Кстати, здесь нужно упомянуть, что обычное для людей, начиная с древнейших времён, опускание космогонического мифа до мифа календарного, описывающего годовой цикл, на деле ничего не меняет, ведь в сути символики мифа остаётся тот же космогонический смысл. То есть, когда воскресший Осирис египтян, молодой «Бог маиса» мезоамериканцев, Персефона, жена Аида эллинов, периодически отпускаемая им на землю, или шумерский Таммуз-Думузи в близкой ситуации, якобы устанавливают смену времен года обещая каждый год весеннее воскресение всей природы, на деле речь идёт о том, что из многочисленных и разномасштабных циклов расширения и сжатия, рождения и смерти и состоит бесконечное расширение вселенной, то есть – её и наше общее бессмертие.

Пополь-Вух

Говоря о космогонических мифах индейцев мезоамерики, было бы странным не сказать о Пополь-Вух, о самом пожалуй ярком, самом богатом образами каноне, может быть даже всей древней Америки, обоих Америк. Его название переводят как «народная книга» или «книга советов». Версия, с которой смогли ознакомиться европейцы, была написана на языке киче неизвестным индейцем в середине шестнадцатого века. Образы «пополь-вух» имеют очевидную параллель с кодексами Майя, самые древние из которых, датируются шестым веком нашей эры. Язык киче принадлежит к группе майянских языков. В устной же традиции индейцев этот канон передавался, как минимум, со второго века до нашей эры.

Шпияйок и Шмуканэ

Начинается книга с эпизодов, о которых мы уже говорили ранее. Шпияйок, «великий отец» – «зачинатель сыновей» и Шмуканэ, «великая мать» – «рождающая сыновей на свет» вместе с Кукумацем живут в «холодном море». Кукумац, это всё тот же Кецалькоатль, «перистые змей», здесь же, он назван ещё и «владыкой», или «триумфатором». Во всём мире на тот момент, существует только «великое небо» и «холодное море». Они спокойно живут, освещая мир своим светом.

Образ «холодного моря», как мне кажется, может говорить только о в пустоте пространства материального мира. Не думаю, что так могло бы называться что-то на более раннем этапе, на этапе «божественного мира». Конечно, это ещё не та пустота, что была названа таковой, что была определена «первым Я» как «не Я», но это та пустота Хаоса Гесиода, то полное «ничто» в котором постепенно проявляется «мировое яйцо». А вот на «божественный мир», как мне кажется, нам прямо указывает образ «великого неба».

«Великий отец» и «великая мать» – это вполне узнаваемый символ составляющих двуполого состояния, ещё не пробудившегося, не разделившегося «мирового яйца». «Зачинатель сыновей», хотя и не совсем ясное, но, как мне кажется, достаточное указание на «первое Я», что скоро пробудится здесь. Конечно, если его «сыновьями» считать первый большой взрыв и его составляющие, то расценивать его как «зачинателя» довольно сложно, он в таком случае скорее «породитель», а вот, если сам первый большой взрыв рассматривать как акт зачатия, тогда всё гораздо более правдоподобно. Такой взгляд на первый большой взрыв совершенно оправдан, к тому же, мы имеем примеры в мифологии Египта например. В первой части этой книги мы рассматривали миф об Осирисе, который спутал свою сестру Нефтиду со своей женой и сестрой Исидой и вошёл в неё. Те события также описывали этапы первого круга творения.

«Великая мать» – «рождающая сыновей на свет», таким образом, предстаёт перед нами пустотой окружающего «первое Я» пространства. Чтобы оправдать этот её статус, нам нужно принять идею первого большого взрыва как зачатия и его схлопывания как рождения, как выход чего-то из этой пустоты, выход чего-то созревшего в ней. К тому же, именно входя в неё, то есть – проявляясь вовне, разливаясь в пространстве, первый большой взрыв становится чем-то, что впервые действительно существует, имеет вещественность и, предположительно, имеет облик, несмотря на то, что смотреть на него там некому. Так что, титул «великой матери» – «рождающая сыновей на свет», также кажется понятным и оправданным, ведь именно в ней первый большой взрыв появляется «на свет». Думаю, что о «сыновьях» во множественном числе речь здесь идёт в связи с составляющими этого взрыва.