Александр Кифф – Рок-соната "Баркентина Кейф". Part II - Andante: За 80 песен вокруг света (страница 5)
Серж кивнул с таким видом, будто ему только что открыли тайну бытия. Я тоже задумался. А потом бабушка исчезла так же внезапно, как появилась.
Голоса Сержа и Змея отдалялись, будто кто-то невидимый медленно убавлял громкость. Я слышал их уже вполуха, где-то на периферии сознания.
Перед глазами были двери моего подъезда. Сейчас я поднимусь на пятый этаж. Там меня ждет мягкая, теплая кровать. С подушкой и одеялом, пахнущие домом.
Рядом стоит басуха. Прислонена к стене, как верный часовой. Та самая, к которой ночами, продумывая очередную партию, я подходил проверить, как звучит пришедшая в голову идея. Холодный гриф, натянутые струны, глухой звук без усилителя — но даже в этом звуке слышно, будет жить мысль или нет.
Но я устал. Не той усталостью, когда набегался за день. А той, глубокой, когда каждое движение — через силу. Я раздеваюсь, ложусь — и не успеваю натянуть одеяло, как…
…открываю глаза, и картинка резко меняется.
Солнце только-только показалось. Не такое, как дома. Здесь оно не греет, а просто светит, будто выполняет обязанность. Я чувствую прохладу раннего утра — она заползает под лёгкую куртку, заставляет поёжиться. Вокруг — многоэтажки. Чужие, с равнодушными окнами, в которых ещё не зажегся свет. Где-то вдалеке уже начинает гудеть просыпающийся город. А подо мной не мягкая кровать, а дворовая скамейка. Рядом Серж. Он спит, подложив под голову куртку, крепко прижав к себе гитару.
Я сел, потёр лицо ладонями. Всё тело затекло, но это уже привычно. Рука потянулась в сумку и наткнулась на ежедневник. Открыл его на чистой странице. Буквы выходили кривые, но я написал:
Так мы и жили. Раз в неделю наведывались в деревню к тёте Нине — у которой оставили вещи, помыться, постираться, переодеться. Не бродяги всё же, а музыканты. Ага. Бременские. А утром обратно в Москву. На линию фронта.
Место в переходе у метро «Маяковская», днём было занято. Там, у стены, где лучше всего ловился звук и где прохожие невольно замедляли шаг, чтобы не споткнуться о ступеньки, торговали журналами. Сворачивались они в семь вечера. Собирали товар в картонные коробки, грузили на тележку и уволакивали. Когда последний журнал исчезал в дверях, наступало наше время. С семи вечера — и до закрытия метро.
Днём же мы пробовали другие переходы. «Охотный ряд», «Библиотека Ленина», «Кузнецкий мост» — везде одно и то же: люди бегут, смотрят под ноги, музыка для них — шум, который надо перетерпеть. Результат везде одинаков — денег нам давали крайне мало.
Роль статиста меня бесила. Нужно было подключаться и помогать зарабатывать. Бас был не вариантом. Тогда я сделал себе шейкер.
Взял за образец тот, что был у Ямахи из «Не вашего дела». Вышло, конечно, проще. Пустая банка из-под кофе, у которой удалил дно, с двух концов обтянул кожей. Только не той, что идёт на барабаны, а из старой кожаной куртки. Резал, подгонял, матерился, когда кожа сползала. По ободу обтянул верёвкой, потом верх и низ стянул так, чтобы натяжение было равномерным. Внутрь насыпал рис.
Первый же звук, который произнёс шейкер, заставил Сержа обернуться.
— Это что за хрень? — спросил он, глядя на мою поделку.
— Шейкер. Будет ритм держать.
— А почему он такой страшный?
— Потому что я не Ямаха.
Теперь я, тряс своей банкой, смотрел на прохожих и думал: «Кем я стал? Где моя бас-гитара, сцена?». Вместо этого — подземелье, чужие лица и надежда, что сегодня наскребём на хлеб с паштетом.
Иногда, между песнями, оборачивался Серж и говорил:
— Не кисни, крёстный. Это временно. Вот увидишь.
Потихоньку изучали и клубы. Тем более они были в плане. Знаменитый «16 тонн» на Пресненском валу.
Внутри часть стены занимали почтовые ящики. Самые настоящие и, что самое удивительное, они действительно использовались по назначению.
Мы подошли поближе, разглядывая фамилии. Чьи-то знакомые, чьи-то неизвестные и вдруг ящик с табличкой: «Дмитрий Дибров».
— Смотри, — я ткнул пальцем.
— Классно, — присвистнул Серж. — Давай напишем ему письмо.
Идея родилась мгновенно. Когда мы только собирали команду на Дальнем Востоку, то делали для Диброва видеозапись. Серж и Игнат тогда что-то говорили и пели, а я держал камеру, пытаясь поймать фокус. Тогда мы надеялись, что наше творчество сможет его заинтересовать. Тогда надежда была за горизонтом, за восемь тысяч километров. А теперь — совсем рядом. Через этот ящик.
Я достал ежедневник, извинился и вырвал из него листок. Серж взял ручку, на секунду задумался:
Ниже приписал телефон тёти Нины. Потом мы приложили кассету с записью и опустили всё это в почтовый ящик.
Вторую кассету оставили у администратора, чтобы ее передали Вячеславу Петкуну, который в то время был арт-директором клуба.
— Всё, — сказал Серж, когда мы вышли на улицу. — Сделали, что могли.
— Подожди. Дай, зафиксирую.
Открыл ежедневник и написал:
— Ладно, — сказал Серж. — Пошли. А то я сейчас начну ждать ответа прямо здесь.
— А если не дождёшься?
Он усмехнулся:
— Значит, буду писать ещё.
Тут Серж резко повернулся ко мне.
— А поехали на Китай-город, — сказал Серж. — Я слышал, там собираются голубые. Они же все богатые. Заработаем.
— Ох, сомневаюсь, конечно, — вздохнул я. — Но поехали. Какая разница, где играть. Везде не платят.
На выходе из метро нам встретился парень в красном вечернем платье и на каблуках. Он шёл, покачивая бёдрами, не обращая ни на кого внимания.
Я замер. Серж подтолкнул меня:
— Видал? Такое платье знаешь сколько стоит?
Я только головой покачал. Что же ждёт нас, когда мы поднимемся наверх?
Наверху был Ильинский сквер. Чистенький, с тенистыми аллеями. И публика, глядя на которую сразу понимаешь: «из этих».
Пройдя его в одну сторону, потом в другую, мы присели на лавочку.
Серж расчехлил гитару.
— И чего ты ждёшь? — спросил я, поглядывая на прохожих.
— Ну сейчас «эти» пойдут, — он кивнул в сторону компаний, — и начну. Надо же понять, что им нравится. Какой у них репертуар.
— Свой репертуар у них явно есть, — хмыкнул я, вспоминая парня в платье. — Но вряд ли он под гитару.
К нам подошёл модно одетый парень.
— Можно попробовать? Я умею.
Серж молча протянул ему гитару. Тот взял инструмент... под левую руку. Потом опомнился и начал её переворачивать. В этот момент его взгляд упал на ручки для настройки звука.
— Ой, мама, что у меня в руках! — вырвалось у него.
Таким манерным, тоненьким, почти женским голоском, что у меня челюсть едва не отвисла. Мы с Сержем переглянулись. Я закусил губу. Серж закашлялся, прикрывая рот кулаком. Еле сдержались, чтобы не рассмеяться в голос.
Парень тем временем взял пару аккордов. Звук был чистый, рука чувствовалась — умел, не врал. Но под левую руку, с перевёрнутым грифом, играть было неудобно. Он помучился пару минут, пожал плечами и вернул гитару Сержу.
— Спасибо, — сказал он, уже нормальным, мужским голосом. — Инструмент хороший. Удачи.
Мы проводили его взглядом. Серж повернулся ко мне, и мы одновременно прыснули.
— «Ой, мама!» — прошептал Серж, копируя интонацию. — Ты слышал? «Ой, мама!»
— Слышал, — выдавил я, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Я теперь это до конца жизни помнить буду.
— Ну что, — сказал я, когда мы отсмеялись. — Будем играть?
Серж оглядел оставшихся прохожих, вздохнул и покачал головой:
— Не, поехали на «Маяковскую». Там люди хоть деньгами и не кидаются, но что-то есть. А здесь... здесь только «мама», — передразнил он. И ничего больше.