Александр Кифф – Рок-соната "Баркентина Кейф". Part II - Andante: За 80 песен вокруг света (страница 2)

— План? — прошипел я, сдерживая себя, иначе Арбат сейчас получил бы свое шоу. — Где в нём про это сказано? Это не план — это записки сумасшедшего, который повёлся на твои идеи.

Серж замер. Наконец исчезло это самодовольное выражение. Он подошёл к ежедневнику. Наклонился и постарался удержать равновесие. К сожалению, получилось. Поднял, обтер рукой и протянул мне.

— Прости, — тихо произнес Серж.

Я молчал. Дышал и смотрел на ежедневник, но не брал.

— Это важно, — он кивнул на дневник. — Это наш план.

«Что теперь? Дело сделано. Он безумец. Настоящий, клинический, с дипломом и стажем. И никуда не денешься. Денег нет. Заначки теперь тоже нет. Есть только мы и его гитара».

Рука сама потянулась к ежедневнику. Взял. Вздохнул. Тяжело, с хрипом, будто весь воздух из лёгких вышел.

— Такое впечатление, что не наш, а мой план, — сказал я. —Ладно, пошли работать.

Серж просиял:

— Вот это настрой! Я в тебя верил!

— Только если мы сегодня ничего не заработаем — я всё же тебя убью.

— Не убьёшь, — усмехнулся он, вставая и протягивая мне руку. — Мы сегодня заработаем столько, что закачаешься. У меня же всё не просто так, а план есть.

Я устало усмехнулся:

— План? После того как ты пропил все деньги, у тебя ещё и план есть?

— Есть! Сейчас расскажу.

— Упаси, Боже! Не надо. Просто играй.

Но выслушать его пришлось. Пока добирались до Маяковской. План оказался прост: играть до посинения. Не останавливаться. Не жалеть струны. Не обращать внимания на равнодушные лица. Просто играть. Играть, пока кто-нибудь не бросит в чехол хоть что-то.

Хотя, после всего, сложно было ожидать что-то грандиозное. Всё грандиозное уже было сделано. Грандиозная глупость.

И мы играли.

Час. Два. Три.

К вечеру в чехле набралось ровно столько же, сколько мы зарабатывали обычно. Ни больше. Ни меньше.

— План гениальный, — сказал я, пересчитывая мелочь. — Мы стали нищими ровно с тем же доходом. Прогресс.

Серж только плечами пожал:

— Зато мотивация! Ты чувствуешь, как мы сегодня выкладывались?

— Я чувствую, что хочется есть.

— А вот завтра, — он поднял палец. — Завтра будет лучше.

Я не мог спокойно смотреть на него. Не хотел видеть это пьяное безумие в его глазах.

— Знаешь, иногда я думаю, что мне надо было остаться дома. Устроиться на нормальную работу. Жить спокойно.

— Мечта требует жертв.

— Мечта требует денег, — поправил я. — А жертва пока только я. Причём, с твоей помощью.

Серж моргнул. Впервые за сегодня он выглядел растерянным.

Я отвернулся, собрал мелочь в карман и пошёл в сторону метро. Он плёлся сзади, молчал. И правильно делал.

Потому что, если бы он сейчас сказал ещё хоть одно слово про мотивацию, я бы задушил его ремнем от гитары. И остался бы один. Без денег. Без плана. Без него.

Exposition (Экспозиция).

Prelude: Судовой журнал.

Я появился в его жизни случайно. Нас было много, но он выбрал меня.

«Мне нужен тот, кто выдержит», — сказал он тогда в магазине.

В тот же день мы начали с ним работу.

«За 80 песен вокруг света или школа выживания для тех, кто хочет достигнуть своей мечты», — первое, что он написал.

Потом появились другие слова. Их становилось больше и больше. Но места ещё много.

Все записи он стал называть Outro.

«Это будет финальным аккордом каждого этапа», — сказал он тогда.

А я называю это — остановки. Точки на карте. С датой. Чтобы не забыть, когда и что было.

Да, он обращался ко мне урывками. Иногда его руки дрожали. Иногда зачёркивал написанное и начинал снова.

А ещё были ночи, когда он не спал, перечитывая меня с самого начала.

Помню строчку: «А что, если всё зря? Вдруг я ошибся?»

Не зря. Не ошибся.

Я не просто блокнот. Я — его память, совесть. Его штурманский журнал. Без меня он забудет, куда плывёт.

Riff №1: Комсомольск — Москва.

Или как не попасть в рабство.

«Существующий порядок владения душами не может оставаться неизменным»

— Александр II, речь перед дворянством, 1856 г.

«Сегодня стал крёстным Сержа. Батюшка сказал, что отвечаю теперь за него перед Богом, перед людьми, перед совестью. Интересно, он будет меня слушаться? Хотя кого я обманываю. За ним можно только идти. А я, получается, теперь должен следить, чтобы он не забрёл куда не следует. Крёстный — это типа поводырь? Ладно, разберёмся».

Я закрыл ежедневник, который теперь гордо именовал судовым журналом. А что? Цель, маршрут указаны. Путь обещает быть интересным. Значит, нужно записывать. Штурман я, в конце концов, или кто. Тем более всегда находилось, что записать.

Мы, пока ехали до Москвы, уже чуть не попали в рабство.

Что там Серж говорил про отдых перед прыжком в неизвестность? Спорить не буду — отдохнули, набрались сил.

Правда, это спокойствие чуть не разбилось об одного попутчика.

Это случилось почти в конце пути. Мы с Сержем резались в карты. Он присел в купе напротив. Молча наблюдал за нашей игрой.

Невысокий, опрятный, вежливый. Но от него волнами исходит то, что опытный человек сразу считывает, как «Опасно! Не подходи, укусит». Взгляд колючий, просвечивает насквозь, несмотря на улыбку, которая, кстати, поблёскивала золотом. А манера говорить? Не раскрывая рта, будто слова сквозь эти зубы цедил, — тогда улыбка вообще становилась угрозой.

Доиграли партию.

— А во что это вы? — спросил попутчик.

— В дурака, — говорю.

— Хитрого, — добавляет Серж.

Это была наша фирменная игра. Хитрая не только названием: козырь в конце мог поменяться, крести бились только крестями, после дамы подкидывать нельзя. В общем, для своих, для умных. Или хитрых.

— Первый раз вижу. Можно с вами? Правила объясните?