Александр Кедровских – Смутные дни (страница 3)

«Грязно», – подумал Вейнсельм. – «Не прошло и месяца, как меня назначили лейтенантом диагардской кавалерии, и вот я пешком стерегу бойню. Ещё и курить здесь нельзя».

Отерев лицо от гари, он поглядел на ближайший орудийный расчёт. Офицер что-то высматривал сквозь амбразуру.

– Поворачивать? – спросил его, берясь за рычаг, солдат, по пояс голый и уже весь чёрный, как всякий артиллерист в пылу боя.

– Погоди.

Вдруг сверху прозвучал нарастающий свист, нечто с громким треском проломило крышу и упало на бочку с порохом, разбив её, разбросав деревянные осколки и подняв тучу тёмной пыли. Откашлявшись и протерев глаза, Вейнсельм быстро поискал взглядом своего оруженосца. Тот неподвижно лежал на полу с торчащими из колена и головы щепками.

– Господин лейтенант, вы целы? – спросил откуда-то сбоку артиллерийский офицер.

– Цел, Меха… – начал было Вейнсельм, но смолк, увидев на полу само упавшее ядро.

Дымилась дырка в чугунном шаре. Рядом с ней летали искры – сгорали частицы пороха, поднятые в воздух. Запал. Вейнсельм резко прыгнул назад, прикрывая голову руками. Не успел он удариться о стену, как проревел взрыв.

Дикая пульсирующая боль, подобная ударам раскалённого молота по груди. Он понял, что очнулся. Перед глазами плавали круги. Послышались бесконечно далёкие голоса.

– Умер, – сказал один. – Прошло уже полтора часа.

– Нет, – возразил другой, – сонная артерия иногда бьётся.

– Сердце бьётся. Мозг умер.

– Брат, почему ты сопротивляешься?

– Он недостоин.

– Офицер диагардской кавалерии. С наградным оружием. Рыцарь, род древний.

– Я о нём ничего примечательного не слышал, а наградили его не на службе шахиншаху. Не донесём – или не переживёт операции.

– Ты не можешь знать, – продолжал спорить тот.

– Я вижу плохой материал. Не тело, а шматок мяса.

– Это не материал, а человек. Я берусь.

– Ты готов каждого умирающего подвергать процедуре.

– Да. Таков наш долг.

– Нет. Лишь опытных и горячо преданных великому Мехариуму рыцарей… Будь по-твоему. Берём. Но он не выдержит. Если ещё жив.

Всё смешалось в сплошном ощущении боли. Кричать было нечем.

Он снова услышал звуки. Мерное капание. Щелчок ножниц. Приоткрыл уцелевший глаз. Прямо перед его лицом – лицо, в первую секунду показавшееся ему восковым, частью сокрытое полумаской с двумя тёмными линзами. Мысль работала с трудом. Что-то зажужжало. Внезапно всё его существо пронзила боль. Он вновь потонул в ней.

Вейнсельм очнулся. Тех чудовищных ощущений больше не было. Он лежал на спине и смотрел на потолочную фреску, изображающую, как жрец в серых одеждах, в железной полумаске и кожаных перчатках, с книгой на поясе, осенённый нимбом в виде медной шестерни, помогает встать воину, грудь которого проткнута обломком копья. У ног Вейнсельма кто-то шептал священные слова. Рыцарь приподнялся на локти и увидел, что лежит, облачённый в старинный доспех с характерными рёбрами и острыми углами, на каменном столе, обставленном горящими свечами, а перед ним молится жрец. Почти такой же, как на фреске, только с медным медальоном на груди в виде сцепленных шестерён – знак дастура – и в поясе из бронзовых пластин.

– Ты проснулся, сын мой? – негромко спросил служитель церкви, прервав шептания.

– Да, – собственный голос прозвучал непривычно. – Где я?

– В Храме Мехариума Вседвижущего.

– А почему я в доспехе?

Дастур с тихой торжественностью сказал:

– Отныне сие есть твоё тело.

– Я умер?

– О нет. Мы перенесли твою душу в механический доспех.

– Пиздец… А как теперь с сигарами? И с женщинами?

Дастур молча посмотрел на него, а затем сказал:

– Есть вещи более высокие.

– Теперь я один из технорыцарей?

– Не совсем. Но ты почти угадал. Ещё надо пройти обряд посвящения. Пойдём.

– Куда?

– К шахиншаху. Он посвятит тебя.

– Прямо сейчас?

– Чего ждать? Ты более не обременён плотью. Тебе не нужны ни еда, ни сон. Мехариум, на чьих шестернях стоит мир, даровал тебе бессмертие, даровал возможность вечно служить Ему и короне, встроиться в осуществление Всеблагой идеи. Мехариум всесилен и великодушен. Он поверг богов. Он спасает людей. И с тобой произошло сие чудо.

Дастур поднял с пола пояс с мечом и шпоры, обошёл угол стола, взял Вейнсельма за железный локоть. Тот, повинуясь, сел, поставил ноги на ступень со свечами, неуверенно встал, спустился и, пошатываясь, отправился с дастуром к шахиншаху. Ноги плохо его слушались.

– Не беспокойся, сын мой, я придерживаю тебя. Ты скоро привыкнешь к новому телу.

– И что я теперь буду делать?

– Много вопросов, – с налётом недовольства, но мягко проговорил дастур. – Что и положено истому святому воину. Сражаться против врагов Мехариума и молиться за спасение добрых мехариуман. За свою душу не бойся, она будет спасена сими делами. Великий Мехариум всеведущ, он уготовил твоей душе лучшую долю. Его благостный свет не дал тебе погибнуть.

Вейнсельм вспомнил дымящееся ядро в замковой башне, разом вдруг осознал произошедшее и ужаснулся.

«Я должен чувствовать радость», – начал он мысленно успокаивать себя. – «Я жив… Да, жив и вечно буду служить короне. Об этом мечтает каждый рыцарь. Каждый».

Легче не становилось. Тогда Вейнсельм стал думать об обретённом бессмертии. Однако оно представлялось чем-то громадным и не подвластным осмыслению, так что рыцарь переключился на происходящее вокруг.

Служитель церкви вывел его в шестиугольный зал. Такую же форму имело и помещение, в котором Вейнсельм очнулся. Фигура эта часто повторялась в различных ипостасях в Храме, символизируя единство шести дастуров.

Они покинули зал. Вокруг негромко шумели многочисленные цепи и шестерни разного размера. Здесь, в центре громадного здания, на разных уровнях беспорядочно располагались площадки, соединённые друг с другом мостами и лестницами. Всё это поддерживали десятки, если не сотни колонн. Местами виднелись иероглифические надписи. Впереди, справа, слева, наверху, внизу, по всему храму-механизму, словно янтарному в мерцании бесчисленных свеч, серели одеяния жрецов. Одни, сидя на медных лавках, читали книги, другие вели беседы, третьи лили машинное масло на движущиеся детали, четвёртые мастерили, пятые молились перед бронзовыми статуями святых. Раза два Вейнсельм заметил технорыцарей. Когда он и дастур проходили мимо жрецов, те почтительно кланялись одному из Шестерых, при этом будто не обращая никакого внимания на барона. А тот вместе со своим провожатым постепенно поднимался всё выше и выше.

У больших бронзовых дверей Вейнсельм заметил, что ступает уже более-менее уверенно. Он привыкал к «новому телу». Дастур церемониально раскрыл перед ним створки. Рыцарь и его провожатый вышли на открытую площадку снаружи Храма. Земля была далеко внизу. Справа лежал город, пестреющий следами недавнего восстания – битые стёкла, осколки кирпича и черепицы, баррикады, трупы… Слева простиралось море. Солнце светило так же ярко, как и в день получения смертельного ранения.

«Кажется, сейчас всё тот же день», – рассеянно подумал Вейнсельм. – «А ведь утром я был ещё жив. Жив?..»

Он остановился и поднёс руки к лицу. Вдруг к рыцарю пришло понимание, что забрало не мешает ему видеть. Значит, щели забрала и есть его глаза. И тяжесть доспеха не чувствуется. Значит, доспех и есть его тело. Подул ветер. Вейнсельм не ощутил этого.

– Пойдём, сын мой, – ласково сказал дастур, обернувшись. Он был уже на откидном мосту между высоким донжоном замка шахиншаха и Храмом.

Рыцарь последовал за ним, проходя над медленно вращающимися шестернями, посредством которых сообщались механизмы двух громадных зданий. Ему вдруг вспомнилась гибель оруженосца. Надо будет сообщить отцу воспитанника скорбную весть, если теперь позволят писать письма. Бронзовые двери снаружи стерегли два высоких жреца с пиками, вход в донжон охраняли два гвардейца в зелёных тюрбанах и красных одеждах с зелёными рукавами. Последние держали в руках протазаны, украшенные свитыми из шнуров тех же цветов кисточками. На площадке перед ними стояла заводная металлическая композиция: король Ренлига – предок нынешнего правителя – в старинных латах, но без шлема, пожимает руку Верховному жрецу, рядом валяется, пошевеливая обрубком лапы, огромное умирающее насекомое, а у ног героев лежат три сломанные древние короны.

Надпись на постаменте гласила: «Его Величество Дримлан и Его Святейшество Юмцинус III пожинают плоды великой победы в битве при Дердильяке, одержанной по воле премудрого Мехариума 11 ямнеся 504 года».

Гвардейцы с любопытством глядели на Вейнсельма. Тот обернулся и задрал голову, чтобы посмотреть на вращающийся механизм на крыше Храма. Затем нагнал дастура. Они вошли в здание и миновали специальный коридор для жрецов, ведущий в тронный зал.

Его высочайшее величество Сейовик II из рода ун Зобен, крепкий, но уже находящийся на пороге старости муж, восседал на престоле с серебрёной спинкой и ручками. При первом взгляде на него в глаза бросалась аккуратная механическая челюсть – чудо инженерной мысли жрецов Мехариума, – родную на «охоте» оторвало лесное чудовище; по молодости шахиншах любил играть со смертью, несмотря на то, что свет уже давно осуждал «безумства в духе рыцарских романов». Облачён он был в пурпурный бархатный халат, голову венчала чалма того же цвета. Грубое, исхудавшее от тягот последних лет лицо, обрамлённое длинными чёрными с проседью волосами, крупный крючковатый нос и испытующий взор тёмных глаз придавали Сейовику сходство с хищной птицей. Кожа была смуглой от многочисленных военных походов. По правую руку от шахиншаха стоял капитан гвардии, по левую – жрец и кто-то из умудрённых опытом советников. Основная же часть свиты располагалась перед ним. В углу работал пером писец. У ножки трона лежал светло-серый остромордый сетит с кисточками на ушах и двумя пушистыми хвостами. На ступенях близ престола сидела высокая темноволосая девушка. Она заметно отличалась от прочих присутствующих жёлтыми глазами и молочно-белой кожей. Над левой бровью виднелся шрам. Из одежды на ней была лишь красная туника, настолько тонкая, что сквозь ткань проглядывали красивые линии молодого тела и бугорки сосков. Шею обвивала верёвка, противоположный конец которой был привязан к ножке трона. Девушка отрешённо глядела на клочок ясного голубого неба, виднеющийся в стрельчатом окне. Позади престола, справа и слева, стояли по два гвардейца. Ещё двое стерегли главный вход. На потолке тихо шевелились плоские медные звери и птицы, приводимые в движение окружающими их шестерёнками и пружинками.