Александр Кедровских – Смутные дни (страница 14)
– А мне заплатят? – спросила Сати осторожно.
– Конечно-конечно, – торопливо ответила та. – Я заплачу. Часть сразу, часть потом. Сейчас, подождите.
Незнакомка отошла к сундуку, поскрипела крышкой, возвратилась обратно с мошной в руках, раскрыла её и показала содержимое. Серебряные монеты маняще поблескивали внутри. Их было немало.
– Что за поручение? – спросила гостья, вдруг охваченная сомнениями.
– Ах, много, да? Я такая непрактичная. Раньше муж делал все эти вещи. С деньгами. Муж…
– Так что нужно?
– Да. Просто передать послание на словах. Недалеко. Меньше дня пути пешком. Но срочно. И послание важное. Одному знакомому, должен быть неподалёку. Чтобы он меня забрал. Я уж выходить отсюда боюсь.
– Кому и где передать?
– Надо туда, – ответила незнакомка, рукой указав направление. – Там дорога, от неё влево отходит тропка. Идти надо по ней, через лес, так напрямик. Иначе не успеете. Выйдете к дому лесника. Переночуете у него, он старик, добрый, всех пускает. Встанете с рассветом – не позже – и пойдёте дальше, около полудня будете в деревне, а там и знакомый наш придёт с кертальим[4] караваном. Остановятся на час-два. Спросите там главного. И скажете ему, главному караванщику, что вы от меня – имя моё назовёте. Просит, мол, забрать. Дорогу покажете. А теперь слушайте внимательно.
Она шагнула к Сати и зашептала ей на ухо, очень серьёзно, без прежней потерянности и наивности:
– Меня зовут Ибне. Запомните: Ибне. Имя моё не говорите никому, кроме главного караванщика. Ни-ко-му. Даже если перед вами появится Эб, Кхъерн или сам Тьмазевый и станет спрашивать, ни в коем случае не говорите, что вы от Ибне. Муж мой был человеком непростым. Оттого я и боюсь этих восставших, этого беспорядка. Стоит порождениям скверны узнать, кто я, многих людей постигнет беда. Вы не бойтесь, лично вам ничего не угрожает. Просто не проболтайтесь никому. Вы как случайный человек можете лишним словом порушить большое дело. Повторю: лично вам ничего не угрожает.
– Дико всё это.
– Как вас зовут?
– Сати.
– Сати, помогите нам. Для вас это такой пустяк. Дойти, сообщить и привести ко мне. Просто обстоятельства сложились так, что положиться больше не на кого. Вокруг одни даоминьцы, им доверять я не могу. Поможете?
– Помогу, – ответила Сати; она была немного растеряна, и оттого слово это было произнесено с какой-то вопросительной интонацией.
– Клянётесь, что не скажете моё имя никому, кроме главного караванщика?
– Клянусь.
– Поклянитесь чем-то значимым. Это для меня и для многих, очень многих, невероятно важно, поймите.
– Клянусь утренней росой и вечерними тенями, древними деревьями и дикими зверями, глазами Ахна и руками Эба, любовью Эхны и голодом Венга, святостью Писания и мраком Фо-Руда, что не скажу никому, кроме главного караванщика, ваше имя.
– Благодарю вас. Держите, – она передала мошну. – И ради всего святого, не убегите с деньгами.
– А… откуда вы узнали обо мне?
– Девочка – я посылала её по мелкому поручению – сказала мне, что видела такую же, как я, чужеземку. Я сразу же послала её обратно, к вам.
– Ясно.
Когда Сати уже закрывала за собой дверь, Ибне громко спросила:
– Всё запомнили?
– Всё.
– Удачи. Я надеюсь на вас.
Девушка спустилась по лестнице и покинула наконец странный дом.
Светило солнце, по улочкам ходили даоминьцы. Облезлый кертал лакал воду из бочонка. Всё было так обычно. Она пошла в ту сторону, куда указывала незнакомка.
Покинув городок, Сати скоро остановилась на краю дороги. Перед девушкой высился лес. В него вела кривая тропка. В кусте стрекотало насекомое. От порыва ветра тревожно зашумели листья.
«Чащоба», – подумала она и, повернув голову, поглядела на дорогу. – «У меня за пазухой деньги… Если дойду до лесника затемно, то я в безопасности. А можно не рисковать и просто дальше пойти по деревням, у меня теперь столько денег. Но фьёркса. Ибне так просила, говорила про что-то важное, многих людей. Всё пошло не так, и только чужеземке можно доверить пустяковое дело. Потому что кругом даоминьцы. Разумно вроде. Да, тут всё серьёзно».
Сати вспомнились слова Ибне о погибшем муже. Ей стало стыдно, что она сразу спросила про деньги. Девушка вернулась к тому, что надо сделать – дойти, сказать, показать дорогу. После она получит награду. Разве ей сложно? Заодно, может, и вправду поможет большому делу. Но Сати не отпускала мысль, что всё это очень странно. Надо хорошенько подумать. Если незнакомка наврала, то стала бы отпускать её с деньгами? Нет. Она, Сати, может уйти с ними. Да. Она ведь может развернуться, когда захочет, если ей что-нибудь не понравится. Мысль о возможности в любой момент «уйти» освободила Сати от сомнений.
– Всё. Пойду, – сказала она вслух уверенным голосом.
И, таким образом придав себе сил, пошла в лес. Солнце начинало клониться к закату.
Заросли на севере Даоминя были куда гуще, чем в Чёрном Кольце. Сати двигалась осторожно, её лица, волос, рук, одежды беспрестанно касались листья и ветви. Благо, ничего колючего здесь не росло. Тропка петляла меж стволов и кустов. Она не выглядела давно не хоженой, что приободряло Сати. Приободряло её и присутствие лесника неподалёку: значит, здесь охотятся и собирают плоды, травы, коренья люди некоего дворянина, то есть место не столь опасное. В кронах то и дело покрикивали зверьки, пели птицы. Неожиданно слева зашуршал кустарник, и дорогу перед Сати стало пересекать серо-зелёное толстое животное длиной в руку и с таким же длинным носом, который извивался, подобно змее. Оно неторопливо перебирало растопыренными, но сильно согнутыми лапами – все четыре колена были задраны значительно выше спины, так что тельце как бы висело на них. Девушка попятилась и остановилась. Подождала, с беспокойством глядя на странное создание, и, когда оно уползло, чуть быстрее пошла дальше.
Дома лесника Сати достигла на самом закате. Лес стремительно заполнялся мраком, поглощающим цвета и искажающим формы. За очередным кустом взору девушки открылась небольшая прогалина, почти целиком занятая косым дощатым жилищем, потемневшим от старости. Свет в маленьком окошке не горел. В сумерках, в окружении зарослей, этот дом вызывал в сознании образы уродливых изгоев, что живут в глуши и питаются заблудшими путниками. Сати едва не повернула назад, к уже плохо различимой в темноте лесной тропе, но одумалась, взошла на порог и постучала. К двери приблизились шаги. Заскрипел засов. У неё захолонуло сердце. Отворил не безобразный людоед, а старик с рябым лицом, жиденькой бородой и в неплохой, хоть и изрядно поношенной, одежде.
– Что ты тут делаешь? – спросил он грубо. – Охотишься?
– Добрый вечер. Нет. Меня просили встретить караван в деревне за лесом.
– Я здесь при чём? – лесник стал закрывать дверь.
– Погодите! – удивлённо вскрикнула Сати, удерживая её. – Мне сказали, вы пустите переночевать.
– Тебя обманули. Иди отсюда.
– Ночь ведь. Да и устала я, поспать хотела.
– Снаружи спи.
– Как же? Звери разорвут.
– Не придумывай. От двери отцепись, – он потянул ручку к себе.
– Пустите, умоляю! Я дам вам серебряный.
– Ну уж… Покажи.
В темноте тускло блеснула монета. Сати достала её аккуратно, не извлекая мошну, чтобы лесник не понял, что у неё их много.
– Ладно, – чуть подобрев, сказал старик. – Заходи.
И он пропустил её. Затем запер дверь. Девушка очутилась во мраке, пахнущем гнилой древесиной.
– Еды не будет, – сказал лесник.
– Ничего.
Пройдя мимо неё, он погремел чем-то и зажёг свечу. Сати обнаружила, что находится в небольшом помещении, заставленном сундуками и заваленном тряпьём; в углу стояли несколько глеф.[5] Слева, спереди и справа было по двери.
– Тебе туда, – сказал лесник, указывая на правую. – Дай серебряный и иди спать.
Сати протянула ему монету. Тот молча взял её, повертел в руках, убрал за пазуху, после чего сел на сундук, достал нож, баклушу и стал что-то вырезать. Сати поёжилась от неприятного чувства, нахлынувшего от мрачноватой обстановки, и вошла, куда ей указали.
Комната оказалась узкой и длинной. Напротив двери к никогда не крашеной стене прижималась лавка. Справа кучей лежали тюки. Слева стояли ящики, за ними находилось крошечное незастеклённое оконце, через которое в помещение проникал свет. Над оконцем висел вытянутый вперёд череп с короткими рогами. Пустые глазницы глядели на гостью. Сняв башмаки, Сати легла на лавку, ногами к черепу: девушке не хотелось, чтобы тот смотрел ей в затылок.
За дверью лезвие ножа срезало кусочек древесной плоти. Чик. И снова. Чик. И ещё, и ещё. Чик. Чик. Чик. Сати лежала, глядя в потолок, и думала:
«Вовсе он не добрый. И пускать не хотел. Наврала Ибне. Может, и про караван наврала. Хотя зачем? Деньги же дала. Чтобы я точно пошла? И? Лесник меня убьёт?»
Чик.
«Тьфу, наваждение, – мысленно продолжала она. – Перестань думать. Есть охота… Утром посмотрим, что дальше».
Сати поглядела на череп и тут же возвратила взгляд на потолок.
«Лучше туда не смотреть. Я в доме, у лесника, в дворянских угодьях. Ибне попросила помочь, передать послание. Что же мне так страшно?.. Напускное. Утром всё разрешится. Ну не утром, завтра. А теперь спи. Спи».
За дверью чикал нож. В лесу мелкой трескотнёй перекликались две ночные птицы. В конце концов Сати уснула. Последней её мыслью было: