Александр Кедровских – Смутные дни (страница 12)
– Мне нужны куртка, сапоги и перчатки.
– У нас только перчатки. Помимо прочего.
– Раздевайся, – сказал рыцарь, подумав немного. – Быстро.
Детину, очевидно, ужаснула пустота за глазными отверстиями забрала. Он покорно разжал пальцы. Дубина, стукнувшись о сиденье, упала Вейнсельму под ноги. Тот латным башмаком сбросил её на землю, отпустил свою жертву и достал кинжал. Парень спешно стянул с себя добротную куртку, сапоги, а затем начал снимать штаны. Рыцарь жестом остановил его и сказал:
– Ты не настолько симпатичен, чтобы меня интересовала твоя жопа. Рот тоже, если что. Давай самые большие перчатки. Убежишь – распотрошу брюхо этому.
«Этот» сидел подле них ни жив, ни мёртв.
– Маслёнка есть? – спросил его Вейнсельм.
– Что?
– Маслёнка есть?
– Какая маслёнка?
– Ты тупой? Обыкновенная, блядь, маслёнка. С маслом. Есть?
– Да.
– А напильник?
– Напильник? Нет.
– Фьёркса. Тогда принеси маслёнку. Погоди, я с тобой.
Однако в этот момент из кузова высунулся полуголый детина. В руках он держал перчатки.
– Самые большие? – спросил Вейнсельм.
– Ещё больше нету.
– Давай. Вместе с остальным, – сказал рыцарь, кивая на дно кузова, где лежали куртка и сапоги, а затем добавил: – Штаны всё же придётся снять.
Через несколько минут раубриттер с многочисленными трофеями, включая деньги, сошёл с дороги и направился вглубь леса. Ограбленные поехали дальше. Вскоре он остановился, положил перед собой обретённые вещи, убрал кинжал, скинул плащ, сумку, снял пояс и сел на мох. До того он уже кое-как подчистил ключевые элементы точильным камнем, чтобы двигаться свободнее. Теперь же предстоял долгий труд по полной обработке доспеха.
Наступила ночь. Фигура из переплетающихся стальных полос, освобождённая от лат, ремней и кусков меха, соскабливала точильным камнем ржавчину со шлема, который держала в руке. В груди её находился прозрачный сосуд, перехваченный плоскими металлическими дугами и имеющий шесть взаимно перпендикулярных металлических «шипов». В нём располагались три алюминиевых стержня, которые были изнутри вставлены в шипы. Вокруг их перекрестья по строгой траектории быстро летала светло-серая субстанция, похожая на живую струйку дыма, – душа. Точильным камнем нельзя было достать до всех точек доспехов, так что Вейнсельм, справившись, с чем смог, убрал его в сумку. Неподалёку раздался дикий вой. Рыцарь замер и прислушался. Сейчас он был до крайности уязвим. Прошла минута. Две. Звук не повторялся. Вейнсельм, поглядев по сторонам, взял в руки маслёнку.
Пару часов спустя рыцарь вновь шёл по лесу. В высокой траве что-то блеснуло. Звякнуло железо, и его левую ногу сжали стальные челюсти. Он упал на четвереньки. Зазвенела цепь. Вейнсельм оглянулся. Капкан. Выругавшись, рыцарь принялся освобождать себя. Ловушка предназначалась для чудовищ, цепь от неё была обвязана вокруг ствола ближайшего дерева; высокая трава делала всё незаметным. Раскрыв капкан, он вытащил ногу и осмотрел её. Металл смялся, искривился. Шпора обратилась в комок железа. Вейнсельм осторожно поднялся и, прихрамывая, продолжил свой путь.
На следующий день он остановился в одном из городов той земли, в которой очутился, – Нзотийского герцогства, входящего в Белый Союз. Почти все деньги ушли на покупку более пристойного чёрного плаща, новой сумки и шпор, инструментов для починки ноги. Также Вейнсельм отправил два письма. Отцу своего погибшего оруженосца он расписал достоинства сына; управляющему владениями сообщил от лица безымянного сослуживца о том, что «господин дир Арньери завещал поставить на фамильном кладбище памятный камень», на котором после имени и титула значилось бы:
Вейнсельм сидел за столом в таверне, среди посетителей. Теперь отверстия для глаз изнутри заслоняла тёмная ткань, а меж элементов лат были заткнуты тряпки, служащие для глушения лязга при движении. «Внешняя» одежда рыцаря состояла из кое-как натянутой куртки, кушака, штанов, сапог, перчаток и длинного плаща, в который он постоянно кутался. Капюшон скрывал основную часть шлема, а шею оборачивал шарф, и потому забрало казалось железной маской. Со стороны Вейнсельм напоминал прокажённого, прячущего следы своей болезни. Иной наблюдатель мог бы догадаться, что под одеждами доспех – выдавали очертания наплечников и латной юбки, – но в любом случае вид барона в настоящий момент привлекал меньше внимания, чем привлёк бы вид воина в латах в городе в мирное время. Пешего воина в латах.
Вейнсельм прислушивался к разговорам. В летучем листке он прочитал обеспокоившую его весть, и теперь желал узнать, правда ли это.
– Да правда! – по-гармрадтски крикнул, ударяя кулаком по столу, посетитель мещанского вида с красным лицом. – Отрубили башку Сейовику. Парламент на его место поставят.
– Кого? – спросил его собеседник, щуплый и плохо одетый человек.
– Парламент. С народными представителями.
– А кто новым шахиншахом будет?
– Да какой, блядь, шахиншах? Нет его и не будет больше. Теперь всё по-другому. Теперь вместо Сейовика будет парламент, новая власть. Понимаешь? Народные представители.
– Э, вишь ты.
– Вам, скоту, не понять.
– Сволочь ты. Не умеешь с людьми разговаривать. Объяснил бы толком.
– А чего объяснять? Новая власть. Народные представители!
– А Круг что?
– Да хуй его знает. Молчит пока.
– Сам-то что думаешь?
– Пизда Ренлигу с этими народными представителями. Растащат его Союз, Геролль, княжества и Берглидия. Берглидии Сонори достанется, а Союзу – острова, тут сомнений нет. Про остальное как-нибудь договорятся. Государству нужна крепкая власть, шахиншах, вседержитель. А там хуйня с властью творится. Поналезут не пойми кто. Тьфу, сброд.
– А вдруг лучше станет? Всяко бывает. У нас вон на селе, знаешь, какие головастые есть? Как начнут о государстве судить, ух. Уж и там, наверное, такие есть.
– Не станет лучше. Шахиншаха свергли, всё развалили. Ренлиг не продержится и года. Придёт Зомвельф, и на этом кончится Ренлиг. Чернь править не может, тупая слишком. Ты – живой тому пример. Ничего от вас хорошего.
– Да иди ты нахуй.
– Сами все в пизду идите.
С этими словами мещанин залпом допил кружку, встал и пошёл к выходу.
– Правда, значит, – пробормотал Вейнсельм.
– Господин, вы ждёте кого-то? – осторожно спросил его, приблизившись, парень скромного вида.
– Нет.
– Хозяйка спрашивает, будете ли вы что. Ягодную воду, жаркое?
– Не буду я ничего.
– Тогда… Тогда вас просят выйти и не занимать стол. Простите великодушно.
Вейнсельм молча поднялся и, не глядя ни на кого, покинул таверну.
На улице он встал у фасада соседнего здания. Жизнь вокруг кипела, город шумел. Повозки, всадники, солдаты, слуги и служанки с разнообразной ношей, крестьяне, нищие, куртизанки, пара ремесленников.
«Всё», – подумал рыцарь, наблюдая пёстрый человеческий поток. – «Нет больше Сейовика, нет власти шахиншаха. Этим народным представителям я служить не буду. Пусть меня посчитают погибшим. Окончательно. Хм, забавно. Так я умру уже для всех. И для своих, и для жрецов».
Мимо прошла женщина с корзиной оранжевых цветов. Рыцарь двинулся в противоположную сторону, сложив руки на груди и задумчиво пробормотав: «Великий Мехариум, прости меня, грешного».
Глава четвёртая. Жертва
Худощавый крестьянин стоял за столом, на котором были разложены овощи и фрукты. Он резко покрикивал, расхваливая товар. Даоминьцы подходили поглядеть и затем шли дальше либо же, осведомившись о цене, начинали торговаться. Сегодня плоды его труда хорошо раскупались. Шагах в четырёх от крестьянина на землю опустилась, хлопая крыльями, крупная чёрная птица с синей лапкой. Было в ней что-то, напоминающее о чудищах из сказок. Почти неуловимые для наблюдателя безобразные, неестественно грубые черты. Посмотрев на неё некоторое время, крестьянин топнул. Та лишь мельком глянула на него чёрными бусинками глаз. Он попятился, исполненный внезапного страха, но затем, рассердившись, взял со стола палку и замахнулся на птицу. Странное создание наконец улетело.
Крестьянин положил своё оружие на место. Постояв некоторое время в задумчивости, он опустил глаза на свои ноги и увидел, что успел где-то наступить в навоз. Нехорошо, надо привести обувь в порядок.
Сидя на камне и орудуя подобранной веточкой, крестьянин вдруг краем глаза заметил, как некая женщина в заштопанной юбке приблизилась к его столу и почти тут же отошла. Он, не закончив своё дело, вскочил, увидел, что одного фрукта не хватает, схватил всё ту же палку и, пронзительно крича, побежал за воровкой. Это была Сати. Её быстро поймали трое парней, очень похожие друг на друга – очевидно, близнецы.
– Украла! Украла! – кричал крестьянин, подбежав к ним.
– Нет, что ты, – в страхе забормотала она на ломаном даоминьском.
Вокруг сразу образовалась небольшая толпа. Одни молчаливо приняли сторону собрата, другие – хорошенькой чужестранки.
– У неё мой гиру![3] – воскликнул крестьянин.
– Пустите меня, пустите! – она рвалась из крепких рук. – Я нищая, несчастная, сирота, мама-папа умерли, голодаю, побираюсь!
– Посмотрите за пазухой!