Александр Катеров – Настенька. Повести (страница 5)
– Сорок листов? Да ты мне уже на все двести наговорил…
Я хотел ему возразить, но включили свет, и мы ушли в кабинет.
Компьютер отказался показывать запись, и я тяжело вздохнул.
Петрович, наоборот, весело пошутил:
– Все, кина не будет – киньщик заболел…
Я еще пытался запустить запись, а он спросил:
– Я у тебя переночую, а то поздно уже добираться до дома?
– Без вопросов, – ответил я и предложил ему место на диване.
Когда мы улеглись, я спросил Петровича:
– Ты думаешь о незнакомке?
– Нет, – поспешил ответить мне товарищ, – я думаю о другом. – Что это за формула любви такая? Которую вывел журналист.
– А нет никакой формулы и вируса любви тоже нет, – ответил я, – любовь, Павел Петрович, это дар Божий, подаренный нам, как задел для хороших и добрых отношений. Любовь – это все!.. Без нее люди перестают быть людьми. Сначала они не замечают красоту мира, потом не видят страдания ближнего, а потом и вовсе становятся мертвой рыбой, плывущей по течению. Любовь сейчас, как это не печально, не в моде. Под этим теперь подразумевается секс и плотское удовлетворение, а само чувство для многих – обуза и большие хлопоты.
– Уж больно мрачно ты описал наше общество, – возразил Петрович, – не все так плохо, как ты думаешь. Есть в нашем мире и хорошая музыка, и литература, есть и место для подвига и любови.
– Вот видишь, – перебил я собеседника, – значит все-таки любовь?
– А я и не отрицаю, – ответил Петрович и привстал с дивана.
– Я что-то не пойму, Витя, о чем мы спорим, в чем ты хочешь меня убедить? И вообще, далась тебе эта любовь – ты, что влюбился?
– Влюбился не я, влюбился у нас ты – Павел Петрович.
– Есть такое дело, – признался Петрович и встал с постели. – Как мальчишка, только увидел ее и все!.. Со мной такое впервые.
Я ухмыльнулся, а Петрович спросил:
– Осуждаешь?
– Да, нет.
– Ну, хватит тебе, Витя, а то я сейчас расплачусь. Ты лучше скажи, кто для него эта незнакомка? Жена или здесь что-то другое?
– Нет. Его жену я сегодня видел.
– И, что? Она тебя узнала?
– Она меня не видела, я сидел в машине, когда она проходила по двору. Ну, женщина, как женщина, ничего особенного…
Петрович как-то облегченно вздохнул, а я продолжил:
– Если верить записям моего предшественника и подсказкам его тела, то Нина – его жена, как раз и относится к разряду тех людей, для которых любовь – обуза и лишние хлопоты…
– Печально, – подметил Петрович, – парень-то был человеком…
– Да, – согласился я, – ему бы не журналистом быть – поэтом!..
– А знаешь, Паша, я завтра встречаюсь с его дочерью.
– Это как же ты с ней договорился? Она тоже тебя не видела?
– Не видела. Мы с ней «В контакте» переписывались.
– И, как ты ей представился?
– Другом ее отца.
– Понятно. А не боишься, что она тебя узнает при встрече?
– Немного есть… Но, если что, объяснюсь, девочка-то уже большая – семнадцать лет. А, что сильно похож? – Спросил я товарища.
– Сходство есть. Только тот был помельче, да и лицо у журналиста было худощавым и бледным. Хотя, сам понимаешь, я смотрел на покойника, да и глядел я больше на незнакомку…
– Однако, Петрович, ты даешь! Неужто и вправду влюбился?
– Похоже, что да! – Признался он, а я предложил:
– Ну, раз такое дело, пошли на пищеблок, там еще коньяк остался.
Глава 4.
Сегодня мне хорошо писалось, и я чуть ли не до самого обеда просидел за компьютером. Когда часы на стене пробили двенадцать, я стал собираться на встречу с Ариной – дочкой моего предшественника. Какая-то непонятная тревога мешала мне сосредоточится и я, то натягивал на себя джинсы, то переодевался и надевал костюм.
Когда все было готово, я закурил и подошел к окну.
– Вот и осень пришла, – как-то невесело произнес я, трогая через стекло, прилипший к нему лист клена.
Желтый, с коричневыми прожилками, он держался своими резными краями за мокрую поверхность. От ветра он потихоньку сползал вниз, приподнимая свои маленькие крылья. Падение ускорялось и казалось, что еще мгновение и он спорхнет с мокрого стекла.
Но проходило время, а он все еще сопротивлялся напору ветра, выжидая удобный момент для полета. Перед ним, ветка рябины кокетливо размахивала своей красной кистью, а он, опасно отрывая свои края от стекла, приветствовал ее всем своим резным телом.
Я ухмыльнулся своим наблюдениям и спросил:
– Ну, и чего ты медлишь, чего добиваешься? Лети!..
Я постучал ладонью по стеклу, подгоняя его к действию, а он сполз в угол окна и покраснел, стыдясь своей нерешительности.
Кисть рябины сводила его с ума и он, не выдержав напора страстей, оторвался от стекла и прилип к ее красным плодам.
– Бесподобно! – Воскликнул я, замечая, как ловко лист зацепился своим длинным хвостиком за гроздь красных ягод.
– Великолепная картина! Полная идиллия. – Восхищался я.
– Ты добился своего. Молодец! – Произнес я и запел:
«Кисть рябины, кисть рябины, все желанья исполнимы!» …
* * *
– Милая девочка, – подумал я, рассматривая девушку, сидевшую напротив меня. – И это предмет его обожания?.. – С каким-то скептицизмом подметил я, замечая татуировку на ее маленькой ручке.
Две розы, два сердечка пронизанные стрелой и надпись каллиграфическим почерком – «Out side», были изображены на ее теле.
– Out side, – произнес я и тут же стал переводить текст на русский язык, – снаружи, вовне, извне, за пределами…
– Это настоящая или так, нарисованная? – Как-то строго по-отцовски спросил я, сам удивляясь своей бесцеремонности.
Арина немного смутилась и опустила голову.
От ее напущенной важности вдруг ни осталось и следа, а я продолжал наступать, брезгливо посматривая на рисунок:
– Отец, наверное, не одобрил бы такое художество…
Она спрятала наколку под рукав блузки и тихо сказала:
– У меня хороший папа. И если бы он не умер, он бы меня понял.
От этих слов у меня внутри что-то екнуло, сердце защемило, и я с умилением посмотрел на эту девочку. Что-то в ней было родное и близкое и я сразу простил ее гонор и наигранную высокомерность.