Александр Касеев – Жаркое лето девяносто третьего... (страница 3)

Увидев Шмеля, Полина тут же растаяла и заулыбалась.

— Всё хорошо, — ответила она. — Не вникай.

— Михаил, — представился Шмель и, протянув руку, замер. Он смотрел на очаровательную девушку и не мог оторвать взгляда от её зелёных глаз.

— Полина, — с улыбкой представилась она и вложила тоненькие пальчики в его ладонь.

Ноги Шмеля стали ватными. Я сидел в кресле и видел всё, что происходило в прихожей.

Я бы на его месте вообще в обморок упал. В моей груди только и было слышно: «Туг-дук! Туг-дук! Туг-дук!»

— Очень приятно, — сказал Шмель. — Проходите, пожалуйста. Можете прям так, не разуваясь.

— Спасибо, Михаил, — ответила та, снимая босоножки с пугающе тонкими шпильками, — вы так любезны.

В то время я был очень неуверенным в себе и часто не решался первым завести с девчонками разговор. В их присутствии я всегда впадал в ступор и не знал, как себя вести. Первый раз я поцеловался лет в тринадцать, но мне всё равно было трудно преодолевать свои страхи. И чем старше я становился, тем больше чувствовал свою неуверенность, когда дело касалось общения с представительницами прекрасного пола.

Меня трясло, и в голове теснились мысли: «Вот что я ей сейчас скажу?» Я думал, как мне лучше представиться: «Александр? Не, как какой-то дед. Саша? Тоже не то. Сашка? Да блин!»

Позже меня называли по-разному, давали прозвища, но дороже всего мне было моё настоящее имя, особенно когда его произносила Полина: «Саша», ну или в какой-то момент — «Сашка».

Полина вошла в комнату. Женька спрыгнул с подоконника на пол, а я тут же подскочил из кресла.

Стрельнув выразительным взглядом, Полина встряхнула волосами из стороны в сторону, и они перелетели на один бок. В моей груди вдруг что-то оборвалось. Чёрт побери! Как же она красиво это сделала! А её кожа… она отражала солнечные лучи и играла бронзовым оттенком майского загара.

От Полины очень приятно пахло каким-то волшебным ароматом, который я никогда не смогу передать словами, а уж забыть — тем более.

Я снова впал в ступор и подумал: «Хоть в окно прыгай».

Я молча протянул девушке руку, и она уже собиралась её пожать, как вдруг Женька меня оттолкнул. Я потерял равновесие и повалился в сторону. Полинка вздрогнула, когда увидела, как я, споткнувшись, врезался в шифоньер. Она хихикнула и перевела взгляд на Женьку.

— Евгений, — представился тот и, смеясь, кивнул на меня. — А это Петя, наш местный дурачок.

— С-садитесь, п-пожалуйста, — встрял я и указал на освободившееся место.

Полина присела на самый край кресла и закусила губу, пытаясь сдержать улыбку. Но она не выдержала и рассмеялась:

— Ну, прям джентльмен на джентльмене.

В комнате повисло неловкое молчание. Было слышно только мурлыканье кота, который тёрся о Полинкины ноги, и шум с улицы.

Не обращая внимания на Генку, Полина окинула нас сканирующим взглядом. Она будто выбирала из трёх побитых морд самую уцелевшую, и, тяжело вздохнув, остановила взгляд на мне.

— Что-то Пётр у вас какой-то невесёлый, — сказала она.

Парни заржали, а я сидел на диване и молча прятал взгляд, стараясь не смотреть девушке в глаза.

— Да Саня это!.. — гоготал Женька. — Просто переволновался немного.

— Щас… быстро повеселеет, — добавил Шмель.

— Да расслабьтесь вы уже, — засмущалась Полина и огляделась. — Я обычный человек.

— Ни разу не видел такого красивого человека, — глотая слова, пробормотал я.

Полина снова рассмеялась. Казалось, что она так красиво смеётся, и мне хотелось смешить её ещё больше.

Шмель достал из коробки непочатую бутылку «Амаретто». Он подмигнул Полине и спросил:

— Может, ликёрчику?

— С конфетками? — Она прищурилась, и на носу у неё образовались тонкие морщинки.

Шмель метнулся из комнаты, а Полина проводила его взглядом и повернулась к нам:

— Куда это он?

Мы дружно пожали плечами.

Шмель вернулся в комнату и раскрыл перед Полиной коробку с шоколадными конфетами «Ассорти». Она улыбнулась и, взяв тёмно-коричневую пирамидку, подняла на него взгляд:

— Да вы, Михаил, просто волшебник.

— Ага, с цыганскими фокусами, — вполголоса продолжил Генка.

И комната опять залилась задорным смехом Полины.

Шмель немного помялся, взял бутылку с ликёром и, ударив вскользь по горлышку, выкрикнул:

— Ну, чё? Бухнём?!

Крышка подлетела вверх, он ловко её словил и вскинул «рокерскую козу»:

— Секс, алкашка и панк-рок!

Мы болтали, рассказывали дурацкие истории и пытались смешно пошутить, но выходило не очень — даже как-то глупо и по-детски. Порой несли всякую чушь, но Полина всё равно улыбалась и немного смеялась.

Не знаю, что чувствовали Женька и Шмель, но для меня мир стал ярче, а Полина стала для меня центром вселенной. Как говорят, «свет на ней сошёлся клином», и я понял, что это на всю жизнь.

Я разглядывал босые ноги Полины с ярко-красным лаком на ногтях, и мне так сильно хотелось к ним прикоснуться. Вдруг я случайно задел её стопу своей и поймал на себе взгляд. Как оказалось, Полина уже несколько минут смотрела на меня и смущённо улыбалась. Если бы вы знали, как же мне тогда стало стыдно! Я покраснел и отвернулся, а она всё улыбалась и продолжала на меня смотреть.

Шмель пел под гитару. Песни «Прекрасное далёко» и «Этот мир» мне не особо нравились. Я никогда не вдумывался в их смысл. Но в аранжировке Шмеля они были просто шедеврами, а от припевов, исполняемых ревущим голосом, по телу бежали мурашки.

Шмель так эмоционально пел, что каждая фраза чувствовалась душой, и смысл этих песен мне становился понятным. Как оказалось, «прекрасное далёко» не такое уж и прекрасное. В припеве этой песни я заметил иронию, которую не замечал, когда слышал её в исполнении хора. Если вы мне не верите, то представьте эту песню в исполнении, ну допустим, Высоцкого, и сразу всё поймёте.

Это был самый счастливый день в моей жизни. А вечером мы проводили Полину до дома и договорились, что завтра встретимся снова.

3 Женька

Мы жили в девятиэтажке, которая находилась в нескольких сотнях метров от леса. Со стороны двора — детская площадка с беседкой, а рядом — огороженный забором детский сад.

Женька Важдаев и Генка Шабалин жили в этом доме с момента сдачи его в эксплуатацию, а мы переехали чуть позже. Мои родители получили квартиру, когда мне исполнилось шесть лет.

Мы с Женькой жили в первом подъезде, а Генка — во втором. Генку я видел часто, но мы с ним мало общались, а вот с Женькой сдружились и попали с ним в один класс.

Нет, мы не были идеальными детьми с безупречной репутацией. Когда Женькиных родителей не было дома, я заваливался к нему в гости, и мы проказничали.

Женька рос весёлым мальчишкой: он умел смешно пошутить и мог разрядить обстановку. С ним было весело. Бывало так, что мы придумывали какую-нибудь идиотскую шутку, а потом хохотали над ней до слёз, бились в истерическом припадке и катались по полу, держась за животы. Иногда между нами возникали ссоры и драки, ругались и мирились, — всё как у обычных детей.

В пятом классе у Женьки не стало отца. Он повесился, когда после длительного запоя «словил белку». И тётя Валя, Женькина мать, воспитывала сына одна.

Летом на пару недель тётя Валя отправляла Женьку к бабушке в Казахстан, чтобы немного от него отдохнуть. Когда он возвращался, то всегда привозил какие-нибудь угощения, которые у нас были в дефиците: импортные жвачки, конфеты и шоколад. Немного, правда, но он всегда делился.

Женька словно притягивал к себе людей. Во дворе все парни нашего возраста хотели с ним дружить. Но он дружил со мной, так как у нас было много общего, — нам нравилась одна и та же музыка, были одни и те же интересы.

У нас были и опасные увлечения, а точнее — изобретения, которыми мы могли похвастаться друг перед другом. Мы были пироманами и просто обожали всё, что могло взрываться или воспламеняться. Любая пластиковая линейка или расчёска проверялась нами на наличие в ней казеина. И если изделие выдавало себя специфическим запахом, то его дальнейшая судьба решалась мгновенно. В общем, чудили мы не по-детски, и многие нас считали чудаками на букву «М».

Курить мы начали в восьмом классе, о чём я в дальнейшем сильно пожалел. Сколько я не пытался, но бросить у меня так и не получилось.

Как-то на перемене мы курили в школьном туалете. Я достал из внутреннего кармана пиджака самодельный взрывпакет и показал Женьке:

— Смотри, чё есть.

Тот округлил глаза и, взяв бомбочку, начал вертеть её в руках.

— Нифига се! — прохрипел он и с прищуром посмотрел на меня: — Чем зарядил?

— Сера от спичек и пудра, — усмехнулся я.