Александр Капитонов – Подлинная Мандала-терапия. Практическое руководство по работе с Самостью (страница 6)

Но, пожалуй, самым поразительным и для многих неожиданным проявлением того же самого архетипа являются ритуальные круги североамериканских индейцев навахо, которые создавались ими на протяжении многих веков задолго до того, как первые европейцы ступили на американский континент. В пустынях Аризоны и Нью-Мексико, среди красных скал и кактусов, шаманы этого народа создавали свои знаменитые песочные картины, ицца́а, которые, как и тибетские мандалы, использовались исключительно в целительских целях и были окружены глубочайшей тайной. Когда кто-то из соплеменников заболевал – телом или душой, а для индейца эти вещи неразрывно связаны, – шаман приступал к созданию особого рисунка, предназначенного именно для этого больного и именно для этого конкретного недуга.

В полном молчании или под тихое пение священных гимнов шаман насыпал на землю, покрытую ровным слоем очищенного песка, сложнейший узор, используя цветные порошки, получаемые из растёртых в пыль горных пород, древесного угля, цветочной пыльцы и кукурузной муки. Рисунок мог изображать духов-покровителей, радугу, молнию, священные горы или тех мифических существ, которые, согласно преданиям, участвовали в сотворении мира и обладают властью над болезнями. Создание такой картины было священнодействием, в ходе которого шаман входил в контакт с теми самыми силами, которых он призывал на помощь больному, и рисунок служил не просто изображением, а местом их временного пребывания, порталом в иной мир.

Когда рисунок бывал полностью завершён, наступал самый ответственный момент ритуала: больного усаживали прямо в центр мандалы, лицом к востоку, к восходящему солнцу, дарующему новую жизнь и надежду на исцеление. Считалось, что, сидя внутри священного круга, соприкасаясь с ним своим телом, больной впитывает в себя те целительные силы, которые заключены в рисунке, что духи, изображённые на песке, входят в него и изгоняют болезнь, восстанавливают утраченную гармонию и равновесие. Затем шаман совершал ряд магических действий, прикасаясь к больному и к различным частям рисунка, а в конце ритуала песок, на котором сидел пациент, собирали и выбрасывали подальше от жилища, чтобы вместе с ним удалить и саму болезнь, не дать ей вернуться.

Что самое удивительное во всех этих культурах, разделённых между собой тысячами километров, веками, а иногда и тысячелетиями, не имевших никаких контактов и никакой возможности обменяться информацией, – они совершенно независимо друг от друга пришли к одному и тому же образу.

Образу круга как священного, защищённого пространства, как места встречи человека с чем-то неизмеримо большим, нежели он сам, – с богами, с духами, со вселенной, с собственной глубинной сущностью, как вместилища целительных сил, способных восстановить утраченную гармонию и вернуть человека к целостности. Это поразительное совпадение не может быть случайным, оно свидетельствует о чём-то гораздо более глубоком, чем просто культурное заимствование или миграция идей.

Оно говорит нам о том, что круг – это не просто геометрическая форма, придуманная людьми для удобства, а нечто врождённое, присущее самой человеческой психике, некая изначальная матрица, на которую она настроена и через которую выражает себя в моменты наивысшего напряжения, в моменты поиска защиты, исцеления, смысла.

Это архетип в том самом юнгианском понимании, о котором мы будем подробно говорить чуть позже, – универсальный, общечеловеческий образ, существующий в коллективном бессознательном и проявляющийся в культурах независимо от времени и места. И именно эта универсальность, эта всеобщность делает мандалу таким уникальным и бесценным инструментом для психотерапии, пригодным для работы с людьми любого происхождения, любой веры, любой культуры.

Везде, где бы человек ни сталкивался с хаосом, с болезнью, с угрозой распада, он интуитивно тянется к кругу, к созданию защитного пространства, к очерчиванию границ, за которыми можно укрыться от враждебного мира. И везде круг становится символом целостности – не той наивной, детской целостности, которая была утрачена при рождении, а той зрелой, выстраданной целостности, которая достигается через встречу и примирение всех внутренних противоположностей. Тибетский монах, индуистский йогин, средневековый христианин и индейский шаман – все они, каждый на своём языке и в своих образах, говорят об одном и том же: о пути к центру, о возвращении домой, о спасении души от бессмысленности и распада.

И когда мы сегодня, люди двадцать первого века, измученные стрессами, информационными перегрузками, бесконечным потоком тревожных новостей и утратой всяческих ориентиров, берём в руки лист бумаги с нарисованным кругом и начинаем его заполнять, мы невольно подключаемся к этой древнейшей традиции. Мы делаем то же самое, что делали наши предки тысячи лет назад, – мы пытаемся навести порядок в хаосе, обрести центр, очертить границы, защитить себя от разрушительного воздействия внешнего мира. И тот факт, что это действие оказывается действенным и сегодня, спустя тысячелетия, лучше всего доказывает, что за ним стоит не просто культурная условность, а нечто неизмеримо более глубокое – сама структура человеческой психики, её вечное стремление к целостности.

Следовательно, круг предстаёт перед нами как поистине универсальная модель мироздания, но мироздания не внешнего, а внутреннего, того микрокосма, которым является каждый человек. Это карта нашей души, по которой можно проследить путь от внешнего, профанного, к внутреннему, священному, от множественности и раздробленности к единству и целостности. И каждый раз, когда мы рисуем мандалу или просто всматриваемся в её узоры, мы совершаем это путешествие, сознаём мы это или нет, – путешествие к собственному центру, к той самой Самости, которая является нашей истинной сутью и нашим высшим предназначением.

Исследуя конкретные проявления этого универсального архетипа в разных культурах, мы начинаем понимать, что за всеми этими внешними формами скрывается одна и та же внутренняя реальность, один и тот же психический феномен. Тибетская песочная мандала, индуистская янтра, христианская розетка, целительный круг навахо – это не просто разные вещи, которые можно для удобства назвать одним словом, а именно варианты одного и того же, разные диалекты одного языка, на котором человеческая душа говорит о самом главном. И задача психолога, работающего с мандалой, – выучить этот язык, научиться читать на нём, чтобы понимать, что именно хочет сказать ему тот или иной клиент своим рисунком.

Сейчас, когда мы только начинаем наше путешествие в мир мандалы, важно прочувствовать эту универсальность, эту всеобщность круга, чтобы не воспринимать его как нечто экзотическое, пришедшее откуда-то извне, из чуждых нам культур. Круг – это наше, исконное, человеческое, принадлежащее нам по праву рождения, по праву принадлежности к роду людей, наделённых психикой, устроенной определённым образом. И когда мы рисуем свой первый круг, когда мы впервые пытаемся что-то изобразить внутри него, мы вступаем в диалог не только с самими собой, но и со всем человечеством, со всеми теми, кто на протяжении тысячелетий делал то же самое, ища защиты, исцеления и встречи с собственной душой.

Именно это глубокое понимание круга как универсального, общечеловеческого символа, уходящего корнями в самые глубины психики, и станет фундаментом, на котором будет строиться всё дальнейшее изложение. Теперь, когда мы увидели, как проявлялась мандала в разных культурах и в разные эпохи, мы можем перейти к истории её проникновения в психологию, к той удивительной истории, которая связана с именем Карла Густава Юнга и которая навсегда изменила отношение западной науки к этому древнему символу. Но прежде чем мы сделаем этот шаг, давайте ещё раз вдумаемся в ту удивительную закономерность, которую мы обнаружили: человечество везде и всегда, независимо ни от чего, рисовало круги. Что это, если не самое убедительное доказательство того, что круг – это не просто форма, а нечто неизмеримо большее, нечто, заложенное в самую основу нашего существа?

Карл Густав Юнг и открытие мандалы: Рисунок как спасение

Центральной фигурой всей этой книги, тем человеком, без которого мандала никогда не стала бы тем, чем она является сегодня для психологии и психотерапии, был и остаётся швейцарский психиатр Карл Густав Юнг, чей гений и личная драма подарили миру совершенно новый взгляд на древний символ. Юнг родился в 1875 году в семье пастора, и с самого детства его жизнь была наполнена религиозными образами, снами, видениями и странными переживаниями, которые он долгое время не мог ни с кем разделить, опасаясь быть непонятым и осмеянным.

Получив медицинское образование и увлёкшись психиатрией, он в начале двадцатого века стал ближайшим соратником и, как многие считали, наследником Зигмунда Фрейда, который видел в нём преемника своего учения – психоанализа. Однако внутренний путь Юнга очень быстро перерос рамки фрейдовской теории, основанной на сексуальности и подавленных влечениях, и привёл его к столкновению с такими глубинами психики, о существовании которых официальная наука того времени даже не подозревала.