Александр Каменецкий – Радио Судного дня (страница 6)

Вот в общих чертах все, что я мог бы о себе сказать. За исключением, пожалуй, последнего пункта. Ни хрена наш Саша не счастлив. А в остальном, прекрасная маркиза, все так: статистика не врет.

Закончив с посудой, погружаюсь в кресло перед аквариумом. Вот она – моя долгожданная, кровью-потом заслуженная минута тишины. Как бы я хотел, чтобы хоть на короткое мгновение все в этом идиотском мире, абсолютно все вдруг умолкло. Чтобы не слышно было даже себя – того треклятого «себя», который день за днем доводит меня до исступления. Как же хорошо просто молчать… Я давно понял, что самая грандиозная роскошь – это обычная тишина. Сколько нужно угробить денег, чтобы не шумело – хотя бы снаружи! Выйти на пенсию, купить домик в Мособласти, где-нибудь на отшибе… а потом какое-нибудь мудачье устроит рядом мусорный полигон или приют для собак. Лепота! Нет… остров, господа, только остров – возражения не принимаются. Даже ссылочку специально сохранил в телефоне на то, как людям иногда статистически невероятно везет:

«Устав от суеты и шума американской жизни, Оливер Рассел решил больше не возвращаться в Штаты и строить совместный быт с Хеленой в Финляндии. На местном сайте с объявлениями о продаже недвижимости пара наткнулась на сказочное предложение: райский остров площадью чуть больше гектара был выставлен по цене автомобиля Ford Fiesta – всего за 31 тысячу долларов (около 2,5 миллиона рублей по текущему курсу). Недолго думая, Оливер и Хелена приняли решение купить остров и построить там дом своей мечты».

Вот так: бюджетная робинзонада на двоих. Как ты там, Оливер? Не сбежал еще от своей Пятницы?

Аквариум меж тем живет своей жизнью, к которой мы не имеем никакого отношения.

Чтобы собрать этот столитровый водный мир, мне понадобилось несколько лет. Дело в том, что я коллекционирую бычков. Gobiiformes – бычкообразные – отряд лучеперых рыб, лишь 10 процентов которых обитает в пресной воде. Вот проплывает мой любимец – бычок красногубый, которого аквариумисты называют «Красный леденец», а я – просто Леденец. Он почти весь – серебристо-серый, с ярко-алыми губами, жаберными щелями и нижней частью туловища ближе к хвосту. Скромная, но поразительная красота. Вот прячется в зарослях валлиснерии изысканный и элегентный бычок «Пчелка», украшенный фиолетовыми и желтыми вертикальными полосами. Бычков радужного и синего неонового легко спутать, но форма плавников у них совершенно разная, да и отлив тоже. Потрясающе элегантен неоновый бычок-стефодон люминисцентно-желтого цвета. Бычок-дракон – полупрозрачный и почти незаметный – любит сидеть на дне, как подводный Будда. Его индонезийский собрат, к сожалению, прожил у меня совсем недолго, а достать такого в РФ сейчас практически невозможно.

Почему-то мне кажется, что между мной и Леденцом установилась некая связь. Я даже отследил, как это происходит. Леденец любит копошиться глубоко в водорослях, и разглядеть его с первого раза не так-то просто. Сажусь в кресло и жду. Сидеть надо спокойно, шевелиться поменьше, а то и вовсе замереть минут эдак на пять. Так Леденец меня тестирует. Если не отсидеть положенное время, он, зараза, так и останется торчать в «зеленке». Но если тест пройден, начинается шоу. Вначале Леденец как бы невзначай высовывает голову из своих дебрей и глядит в мою сторону умным круглым глазом. Затем медленно-медленно, как бы нехотя, направляется в левый нижний угол у фронтального стекла и делает вид, что что-то там жует. Нажевавшись, он совершает передо мной свое первое большое дефиле: строго по диагонали, из левого нижнего угла к правому верхнему. Дефилирует Леденец медленно и с чувством, позволяя мне вдоволь налюбоваться контрастом живой серебрящейся стали и алой карамельки. Словно две души, две сущности соединились в этом крошечном шестисантиметровом теле. Его, как и меня, гордое одиночество вовсе не страшит: пару Леденцу я подыскать так и не смог. Окончив дефиле, он возвращается в самый центр фронтального стекла и замирает, едва-едва шевеля плавниками.

Как они все меня замучили, Леденчик, как они мне все надоели. Что это за такая дурацкая, бестолковая, никчемная жизнь? Чего им всем от меня надо? Почему они все поприсасывались ко мне, как гадкие пиявки, и тянут из меня соки? Ведь я хочу, чтобы меня просто оставили в покое. Вообще все-все-все просто взяли и оставили в покое. Думаешь, я обожаю готовить? Думаешь, мне на какой-то ляд сдалось это идиотское радио? Насчет работы, Леденчик, мы лучше с тобой помолчим. Понимаешь, человеческая жизнь – это такая штука… В одно ухо они без конца и краю закачивают тебе «ты должен», в другое – «ты хочешь». И рано или поздно начинаешь верить, что да, должен, и да, действительно хочу. Но понимаешь, Леденчик, в чем загвоздка… На самом деле я вообще ничего не хочу. Совсем-совсем ничего. Но этого, дорогой мой дружочек, говорить никому нельзя. Лучше признаться в какой-нибудь обычной бытовой мерзости: осудят, заплюют, но потом отпустят мыться. А если скажешь людям всерьез, что ничего не хочешь, что весь их мир с ними со всеми тебе и даром не нужен, тебя не поймут. А это гораздо хуже и побоев, и тюрьмы. Человек ведь он как: от каждой пакости в нем есть немножко. И от вора, и от убийцы, и от растлителя. Потому-то и осудить можно только поняв. А если не понимаешь… даже не знаю, как и сказать. Когда начинаю об этом думать, приходит такой дикий страх, что тотчас приходится прекратить. Так что нужно притворяться. Мимикрировать – если тебе как рыбе это слово о чем-то говорит. Делать вид, что такой же, как все. Хочешь, что положено и должен, что положено. Что ты среднестатистический Саша. А я вот одну вещь действительно хочу, правда. Я хочу быть тобой, Леденец. Чтобы мой мир был огорожен крепкими стенами со всех четырех сторон, сверху и снизу. И чтобы мне все было глубоко, знаешь, так глубоко-глубоко, так очень-очень глубоко по шарабану-барабану. Хотя… мы и так живем здесь, на берегу, по-вашему, по-рыбьи. Каждый плавает сам по себе. Только вот корм никто не сыплет в воду бесплатно.

А веки тем временем тяжелеют и закрываются, закрываются…

3.

…Мы с мамой – в кабине грузовика на заснеженной дороге. Снаружи – белый снег, серое небо, редкие кривые деревца. Мама одета в старую шубу из мелкого черного каракуля. На мне – какое-то пальтишко и старая кроличья шапка, постоянно сползающая на нос. Водитель пожилой, в военной форме, запомнились почему-то только его уши – крупные, мясистые и красные. От него резко пахнет одеколоном. Едем долго, я засыпаю, просыпаюсь, засыпаю и просыпаюсь снова. Наконец, в конце пути между небом и землей прорезаются огромные стальные ворота. Это в/ч 51958, где мне предстоит провести ближайшие три года, но я об этом, конечно, еще не знаю. Приближаемся, и я различаю на воротах знакомый символ: крылатая красная звезда, из которой во все стороны бьют молнии. Я уже успел выучить, что это эмблема войск воздушного наблюдения, оповещения и связи. На моей шестилетней памяти мы успели сменить три гарнизона. Мой папа – капитан. Он ждет нас за воротами. Мы въезжаем в новую, третью по счету квартиру на моей шестилетней памяти.

Машина минует ворота и вскоре останавливается у двухэтажного серого дома. Мне он сразу не нравится: унылый, маленькие окошки, похож на барак или склад. Возле входа топчутся, переминаясь с ноги на ногу, солдаты в длинных шинелях – человек пять или семь. Курят, пуская облачка синего дыма. Увидев нашу машину, оживают, быстрыми шагами бросаются к ней.

– Приехали, – говорит мама. – Выходим, пойдем смотреть наш новый дом.

Голос у нее невеселый, усталый.

Солдаты с грохотом открывают задние двери грузовика и принимаются разгружать наши небогатые пожитки. Под их сапогами громко хрустит снег. Я ищу глазами отца, но его нигде не видно. Мама берет меня за руку.

– Квартирка будет у вас что надо, – наш водитель крепко печатает снег кривыми медвежьими лапами. Его широкая сутулая спина почти полностью закрывает от меня серое угрюмое здание. – Три комнаты, отопление паровое, газ, все шик-модерн. Обои там надо еще кое-где подклеить, так это мы мигом, только скажите.

– А где Алексей Павлович? – спрашивает мама спину. – Он должен был нас встретить.

– Понятия не имею, – погоны водителя делают движение вверх-вниз. – Сейчас выясним. Комаров!

Подлетает запыхавшийся солдатик:

– Товарищ старший прапорщик!

– Срочно найди мне капитана Полякова. У него тут жена с сыном вселяются.

Солдат склоняется к тов. старшему прапорщику и незаметно щелкает себя по нижней челюсти.

– Все равно найдите и доложите.

– Есть!

Поднимаемся по узкой темной лестнице. Пахнет табачным дымом, борщом и стиральным порошком. На лестничной клетке первого этажа курят две женщины в накинутых на плечи пальто. Пепел они стряхивают в привиченную к перилам проволокой жестяную банку.

– Здрасьте, – дымят женщины в нашу сторону. – Поляковы?

– Здравствуйте, Поляковы, – отвечает мама.

– Ваша вторая от конца по правой стороне, – указывает одна из женщин сигаретой вверх. Запомнилось крупное золотое кольцо-бочонок на отекшем безымянном пальце.

– Спасибо.

– Когда обмывать позовете?

– Скоро, наверное.

Коридор длинный, пустой, стены выкрашены темно-зеленой масляной краской. В некоторых местах она пузырится и отпадает. Еще по коридору бродит чья-то рыже-черно-белая кошка.