Александр Каменецкий – Радио Судного дня (страница 7)
– Кис-кис-кис, – говорит мама, но кошка не обращает на нас никакого внимания, усаживается, задирает кверху лапу и принимается тщательно вылизывать себе пах. Это не кошка, а кот.
В двери нашей квартиры торчит ключ с пластмассовой номерной биркой. Я волнуюсь и предвкушаю момент, когда войду в первую в своей жизни собственную комнату. Щелкает замок. Тяжелый, застоявшийся запах чего-то противно-кислого, как из пятилитровой кастрюли с мочеными яблоками.
– Проветрить надо, – мама беспомощно и обреченно оглядывается по сторонам. – А вот и твоя комната, Марик.
Клетушка размером с добрую кладовку кажется мне в тот момент огромной. Может быть, потому, что на дворе солнце, и поток теплого света заливает бетонный коробок ощущением внезапного счастья.
– Здесь кровать встанет, – говорит мама из-за спины. – Сюда письменный стол. Папа нам еще полочки повесит, учебники будешь ставить. Ты же у меня без пяти минут первоклассник.
На лестничной клетке грохочут шаги, слышно пыхтение: солдаты заносят мебель.
– Это в зал несите, в зал, – доносится мамин голос. – Все в зал. Осторожнее, пожалуйста.
Я достаю из-под пальтишка свернутое в трубочку сокровище, с которым не расставался всю дорогу от вокзала в Череповце. Это Рэмбо на плакате – папин подарок ко дню рождения. На той квартире Рэмбо висел прямо напротив кровати. С ним я просыпался, и он же охранял меня во сне. Об этом я просил Рэмбо каждый вечер, когда натягивал до подбородка одеяло и закрывал глаза:
Рэмбо-Рэмбо, помоги,
Тебя боятся все враги.
С тобой я буду засыпать,
Плохие сны ты будешь от меня отгонять.
Прикидываю, куда мне повесить плакат, чтобы его было хорошо видно с кровати. Никогда не забуду этот момент.
Внезапно я понимаю, что к новой квартире нельзя привыкать, – иначе опять очень больно будет расставаться. Это не дом, понимаю я, это – на время. Все шесть лет, сколько себя помню, мы переезжали и переезжали. И каждый раз я плакал, потому что дом оказывался ненастоящим, временным. Солнце прячется за тучу, свет меркнет. Вокруг – линялые исцарапанные обои в дурацкий цветочек, низкий потолок с разводами пятен сырости. Это не дом, и домом никогда не станет. У меня вообще нет дома, думаю я. Слезы наворачиваются на глаза, и бережно упакованную трубочку плаката я снова прячу под пальтишко.
– Ты чего ревешь, Марик? – удивляется мама, заглядывая мне в лицо. – Неужели так понравилось?
По-моему, ей хочется плакать.
Куда ты подевался, Леденец? Вот так всегда: только-только начнешь с кем-нибудь говорить по-душам, отвернешься на миг, хлоп – а его уже ищи-свищи. До чего же хочется обнять родного человечка, прижаться к нему покрепче всем телом и заплакать. Я так устал быть бездомным у себя дома. Я хочу хоть кому-нибудь сказать, как это тяжело, как невыносимо, когда негде по-настоящему приютиться, сбиться с кем-то в один теплый дышащий комок и просто молчать, молчать, греться друг о друга и радоваться. Ведь так жутко, ну разве не жутко, когда все порознь и всё порознь? Разве так надо? Разве так хорошо? Почему же мы… такие? Кто нас к такому приучил, кто нас испортил?
– Жень, можно к тебе?
В четырнадцать лет без стука уже нельзя.
– Что, пап?
– Ничего. Просто.
– Давай, только быстро, лан? У меня сейчас стрим.
Так я обычно стучусь к Жирному: «Давайте, только быстренько. У меня видеоконференция через две минуты». Хотя никакой конференции у него, конечно, нет. Старый бездельник играет онлайн в танчики и пьет коньяк. Через две минуты у него пенсия.
Женину комнату обставляла наша мама. ИКЕА, но не самого дешевого пошиба. Помню, как она тыкала пальцем в страницу каталога и твердила продавцу:
– Мне надо, чтобы у дочки все было как здесь, один-в-один.
Кровать-двухэтажка, белый лак. Сверху спим, снизу – письменный столик с вертящимся пластиковым креслом. Наверх ведут крутые ступеньки, под которыми треугольником встроены полки. Лестницу охраняет рассевшийся на полу огромный плюшевый медведь – папин скромный вклад в девочкино счастье. С потолка свисает белый ребристый шар лампы «Хавсфйэдер» – помню, как мы с Женькой хохотали, пытаясь выговорить это слово. У нее, кстати, в итоге получилось.
– Что, пап?
Вместо «Хавсфйэдера» комнату освещает сейчас интерьерная подсветка для стриминга –разноцветные светодиодные ленты, крупно облепленные ватой. Впечатление, что паришь в облаках, – неплохо, даже на мой старомодный вкус. На столике – кольцевой светильник в пятьсот люмен, в центр которого крепится смартфон. Удобная штука.
– Жень, как в школе?
Папа – это человек, который приходит портить настроение. Потому что у него самого оно давным-давно безнадежно испорчено.
– Ой, давай не сейчас, лан?
– А когда?
– Потом, потом. Ну, пожалуйста!
На ней огромные розовые наушники, золотистая курчавая шевелюра рассыпается по плечам. Женька – Золотая Кудряшка. Вся в маму. Не понимаю, зачем Марина стрижется под мальчика, у нее ведь были роскошные волосы. Сто лет назад.
А зачем она свою короткую мальчиковую стрижку еще и красит в цвет спелого баклажана, не понимаю уже совсем-совсем. Лысая голова-баклажан – это, наверное, модно.
– Ухожу, ухожу.
Осторожно прикрываю дверь. Наша дочь – восходящая звезда ТикТока. Кто против, будет иметь дело с ее матерью. Ребенку позарез требуется experience of success, точка. А что нужно ее невротичному отцу-неудачнику… кого это волнует?
Тебя это волнует, Леденец? Вряд ли.
– Ты что здесь делаешь?
Из спальни выходит злая Марина с планшетом в руке:
– С рыбками общаешься? Ну-ну…
– Да нет… а что? Что-то хотела?
У нее красные, усталые глаза, окруженные сиреневыми тенями.
– Кофе мне сделай, если не трудно. Только в турке, не растворимый. Сидеть еще долго, мозги слипаются.
– Так заканчивай уже на сегодня…
– Мне самой пойти сделать или на колени встать?
– Иду, иду, не нервничай.
– Мама, кстати, пишет, – оборачивается она уже почти из спальни. – Хайфу опять обстреляли.
– Они в порядке?
– В порядке, – вздох, пауза, еще вздох. – Отец на все плевать хотел, ходит в море купаться каждый день. Не понимаю, как так можно.
– Привет передевай от меня.
В последний раз мы у них были еще до пандемии. Ближайшим летом выбраться не получится точно.
– Передам, – сказала и ушла.
Так примерно каждый день. Точнее, вечер.
«Последний бастион современного человека – это его нора», – приходят на ум слова из какой-то давно прочитанной книги, название которой я уже не в силах восстановить. Но ведь и в норе-то достанут!
Знобит, потею, спать как назло не хочется, болит башка. Еще один иван-чай с алтайским медом. Перемещаюсь с чашкой в гостиную, включаю телевизор:
– Существуют четыре признанных классическими сценария ядерного конфликта, – спокойным академическим тоном говорит, обращаясь к собеседникам, крепкий пожилой мужчина в клетчатом пиджаке. – Их принято называть МАО – Major Attack Option. По сценарию МАО-1, противник атакует районы базирования шахт с боеголовками, места дислокаций ракетных войск стратегического назначения, военные базы и аэродромы. Сценарий МАО-2 предполагает удар по крупным промышленным центрам. Третий сценарий конфликта – несколько десятков ядерных ударов конкретно по Москве, чтобы сломить боевой дух армии. И, наконец, сценарий четвертый – хаотичные ядерные удары по территории России.
– Можно потише сделать? – раздраженно доносится из спальни.
Выключаю говноящик к чертовой матери. Леденчик, хочешь я расскажу тебе историю из жизни?
Отец, пьяный и страшный, раскачиваясь, сидит на стуле посреди комнаты. Мать, кутается в кофту, забилась в угол дивана с газетой в руке. Совсем нечем дышать: табачный дым можно резать ножом. Отец вливает в себя водку из горлышка и скрипит стулом:
– Читай!
– Лешенька, я уже пять раз читала, – стонет мать. – Я больше не могу.
– Читай еще! – ревет отец. – Давай: газета «Правда», 29 августа 1988 года. Заголовок: «Прощание с РСД-10». Подзаголовок: «Специальные корреспонденты «Правды» передают с полигона Капустин Яр».
Мать тяжко вздыхает и принимается за чтение. Я совершенно ничего не понимаю, но некоторые фрагменты помню дословно. Не знаю, в кого у меня такая хорошая память.