Александр Каменецкий – Радио Судного дня (страница 8)
«…Да, нелепо звучит словосочетание – «чудо-оружие», варварски, по-людоедски. С другой же стороны, это оружие, если рассматривать его как продукт человеческой мысли, как инженерное сооружение – действительно «чудо», вполне современное, красивое, если хотите. Мы радуемся за счастливую девочку, увидевшую собственными глазами уничтожение ядерной ракеты, но и стараемся поставить себя на место офицера, сломавшего то, чему он отдал всего себя. Триумф разума и трагедия профессионала, свет и тьма, извечная борьба двух начал, раздвоение личности… В этом вот, думается, глубинная диалектика ликвидации целого класса страшного оружия. При одном, конечно, условии: если обеими сторонами дело делается честно, без кукиша в кармане в виде «компенсаций» и «довооружений». Как бы это ни было горько (с точки зрения простого подсчета убытков), но человечество должно было начать освобождаться от погибели на колесах, в пусковых шахтах, на железнодорожных платформах. На глазах у С. Гальченко и его сослуживцев РСД-10 «родилась», и на их же глазах умирает….»
– Они по нам вдарят! – орет отец и что есть силы швыряет бутылкой о стену. Град мокрых осколько сыплется матери на голову. Я громко плачу и боюсь. – Как пить дать вдарят! Хера с два они уничтожат свои ракеты. Хана нам, Светка, всем нам скоро хана.
Пьяные слезы текут по его небритым, впалым щекам. Я ненавижу, ненавижу, ненавижу громкие резкие звуки. И с ядерной войной у меня сложились свои непростые отношения, Леденчик.
Знаешь, сколько раз я ее об этом спрашивал? «Мама, зачем мы с ним живем, если он нас бьет?» Она плакала, плакала, плакала в ответ: «Куда нам идти, сынок? Кому мы с тобой нужны?»
Когда это заканчивалось – а однажды ведь все заканчивается – отец засыпал на диване в «зале», а мы с мамой забирались в спальне под одеяло, прижимались друг к другу тесно-тесно, дышали и молчали. Наступала драгоценная, теплая,
Парацетамол, снотворное, чистить зубы, отбой. Этот идиотский день нужно в конце концов кончать.
А наушник выпал
Марина уснула. Рядом – невыключенный планшет с фотографией залитого голубым сиянием софитов звероподобного внедорожника. Аккуратно выключаю, забираюсь под одеяло. Марина спит на правом боку, далеко, спиной ко мне, немного подергиваясь всем телом. Наверное, ей снится «Хавал». Прижиматься к ней совершенно не хочется.
Снотворное подействует часа через пол. Какой-то голос мерзким высоким тенорком бубнит из подкорки: преломление, преломление, преломление, преломление… И шуршит заезженной пластинкой.
Однажды я действительно рехнусь с этим баззом. Спать.
…Синее бездонное небо слепит глаза. Щурюсь, моргаю. Ни облачка – лишь какие-то птичьи силуэты едва различимо мелькают в недосягаемой взгляду высоте. Видимо, разгар лета: мягкие волны горячего воздуха доносят издалека горьковатые ароматы степных трав. Непривычная, почти пугающая тишина нарушается лишь вкрадчивым звоном цикад да стрекозиным жужжанием. Я лежу на спине и почему-то не могу пошевелиться. Делаю огромное усилие, чтобы двинуть хотя бы пальцем, но не могу. Чувствую тело необычно глубоко – кажется, до мельчайшей клеточки. Живое и теплое, оно недвижимо, как камень. Лежать неудобно: что-то жесткое давит исподнизу. Спустя некоторое время, понимаю, что лежу на рельсах. Кака я здесь оказался, зачем – неизвестно. Время тянется медленно – кажется, вообще остановилось. Ни мыслей, ни чувств, ни желаний. Наверное, это то состояние, к которому я стремился всю свою жизнь. Наверное, я даже счастлив. Внезапно откуда-то издалека доносится новый вибрирующий звук, словно бы летит большая стрекоза. Он не беспокоит, лишь медленно просачивается в пространство, не обращая на себя внимания. Ветерок приносит легкую прохладу с далеких невидимых полей. Как жаль, что я не могу встать и отправиться туда. Вибрирующий звук становится громче, незаметно переходя в сдаавленный гул. Что за ерунда, лениво думаю я, откуда взялась эта стрекоза, что ей здесь надо. Еще сядет на лицо, будет щекотать. Или того хуже – это шмель или какой-нибудь майский жук. Но жужжащих летунов не видно, а звук все есть и есть, и делается громче. Кожей спины ощущаю некую странную перемену, словно бы гул проникает под кожу. И не только туда, но куда-то еще, гораздо глубже – в самое сердце моей безмятежности. Настроение делается тревожным – и вдруг я понимаю, что подо мной вибрируют рельсы. Это шумит и гудит поезд, который быстро и нетвратимо движется в мою сторону. Изо всех сил пытаюсь пошевелиться, но не могу. Вибрация рельс проникает в мышцы, кости, костный мозг. Меня трясет, все сильнее и сильнее. И все ближе и ближе гул. Теперь я уже отчетливо угадываю в нем быстрый, очень быстрый перестук колес. Если б только могло, сердце выскочило бы из окаменелой груди и побежало прочь. Безмятежное синее небо равнодушно взирает на происходящее, ветерок овевает стуйки холодного пота, стекающие со лба. Почему я не могу пошевелиться, что со мной такое? Поезд все ближе, ближе. Рельсы уже не вибрируют, не дрожат, но дико трясутся подо мною. Накрывает темный ужас. Жить, жить, жить – молотом колотит сердце о грудную клетку, пытаясь пробиться наружу. Гул становится невыносимо громким, заполняя собой все пространство. Давит на барабанные перепонки, как при взлете самолета. Я больше не могу дышать. Жить, жить, жить! Грохочет страшный гром, разъяренные рельсы словно бы пытаются сбросить меня, как опостылевший груз, но не могут. Жить! Жить!!!
…Пробуждение в горячей луже собственного пота. Это буквально. Мокрая насквозь пижама омерзительно прилипла к груди, к бедрам. Простыня подо мной – чистый энурез. Тяжелое, сбивчивое дыхание, громко колотится сердце: похоже, у меня жар. Ломит кости, выкручивает суставы. С трудом сажусь на кровати. Пропитанная потом пижама неприятно холодит тело. Встаю, трогаю мокрый лоб тыльной стороной ладони, как делала когда-то мама: есть температура или нет? Не пойму. Марина во сне переворачивается и кладет руку на мокрое место, где я только что лежал. От меня, что называется, в постели осталось мокрое место. Марина ничего не чувствует и продолжает спать. Ее будильник прозвонит около восьми. Плетусь в душ, срываю с себя пижаму. Горячая вода понемногу приводит в чувство. Что со мной, что это было? Кажется, я только что видел самый страшный сон в своей жизни. Надо измерить температуру и разбудить дочь: ей в школу.
Открываю дверь ванной – на пороге заспанная и удивленная Женя:
– Пап, ты что там делаешь так долго?
– Как долго?
– Ты на время смотрел? Я стучу, стучу…
Смотрю на время, ахаю, кофе, бутерброд на скорую руку, парацетамол. Если что, придется брать больничный. Впрочем, среднестатистический Саша обычно гриппует на ногах.
В голове продолжают гулко колотить молотком, словно дробя какие-то камни:
Наушник, судя по всему, выпал
4.
Вылизанный до блеска и сверкающий полированным металлом лифт бережно и беззвучно несет меня с восемнадцатого этажа на минус первый. Среднестатистическому Александру такую ипотеку, конечно, не потянуть: ему ведь не повезло со спутницей жизни. Среднестатистическую россиянку зовут Лена, ей около сорока. Лена живет с мужем и ребенком, у нее два мобильника, она ездит на Ладе Гранта, работает продавцом или учительницей. Лена получает около сорока тысяч в месяц, бизнесом не занимается, треть заработанного хранит дома наличкой. Работает она с девяти до пяти, с полшестого до полвосьмого готовит и убирает. Ужинает в половине восьмого с семьей, ложится спать в половине двенадцатого. Потребляет восемь с половиной килограмм овощей и семь с половиной кило мяса в месяц, в неделю выпивает пару бутылок вина. Около трех часов в сутки сидит в телефоне. Среднестатистическая россиянка Елена утверждает, что в последние годы стрессовых ситуаций у нее практически не случалось.
Наверное, неплохо было бы жениться на Леночке.
На минус первом кипит жизнь: разъезжаются соседи. Большинства из них я не знаю вовсе. Каждое утро впечатление, что по ошибке лифт привез меня на чужую парковку. Впрочем, ощущение такое, наверное, не только у меня. Не могу себе представить, сколько народу обитает в нашем двадцатипятиэтажном человейнике. Я не люблю людей, избегаю смотреть им в лица. Ничего хорошего в них все равно не увидишь. Последнее на моей памяти человеческое лицо было у охранника в «Ашане» на Ходынском бульваре, куда я зачем-то, не помню, ездил в прошлом году. Охранник был похож на Сильвестра Сталлоне.
Мой «Хромой Пегас» смиренно и сонно ждет меня в стойле номер 214. Вполне, думается, подходящее название для Пежо 301, год рождения 2015. Я брал его пять лет назад уже с пробегом, сейчас мы с Пегасом наскакали почти двести тысяч. Синий металлик ему к лицу, а насчет хромоты – автоветеринар плачет по нашему скакуну давным-давно. Стоило бы, наверное, и поменять – но жаль. Я ведь и сам с пробегом, и карбюратор постукивает – так что же, и меня на замену? Спасибо, но мы еще, наверное, покатаемся.