Александр Калмыков – Олег Попов. Невыдуманные истории из жизни «Солнечного клоуна» (страница 18)
На радостях изрядно похудевший Парико вошел в лучший ресторан Владивостока. Ресторан этот знали все моряки и наши артисты. Он назывался «Золотой рог».
Парико заказал себе все, что тогда было на кухне. И салат «столичный», и шашлык «по-карски» и какое-то вино. Он, не пьянея, просидел там трое суток, и все трое суток оркестр играл только для него.
Все трое суток человек не выходит из ресторана, гуляет, угощает всех подряд, поит весь ресторан, к нему приходят какие-то незнакомые люди, он всем наливает.
Олег Попов пришел туда пообедать перед вылетом в Москву. Сразу оценив ситуацию, он попытался остановить загул.
— Парико, пойдем домой, хватит. Ты и так уже почти все деньги профукал.
— Нет, Олег, еще осталось немного.
Он действительно пропил в этом ресторане почти все заработанные деньги. Все, что экономил полных три месяца, — все улетело за три дня.
Олег спросил его:
— Парико, вся программа знает, как ты жестко экономил. А может, стоило тебе вместо этой вонючей забегаловки зайти в самый дорогой ресторан Манхэттена и там, с таким же кайфом, пропить эти деньги, прогулять их?
— Нет, Олег, — отвечал Парико, — там все не так, как у нас. Давай я для тебя закажу еще коньячку.
В оркестре снова послышалось: «По заказу нашего друга Парико исполняется песня „Сулико!“».
Павловская денежная реформа
Однажды, в двухтысячных, автор этих строк, пройдя паспортный контроль в Шереметьеве-2, решил выпить кофе в валютном баре, располагавшемся тогда на «нейтральной полосе», перед самым выходом на посадку.
Получил сдачу две бумажки по доллару, сел в самолет. Там обнаружилось, что оба доллара были выпущены в 1941 году, и стюардесса на борту отказалась их принимать, заявив, что они уже недействительны и что в баре мне вместо сдачи подсунули фальшивку.
Приземлившись в Мюнхене, первым делом пришлось отправиться в кассу банка: два доллара — деньги небольшие, но хотелось разобраться. Кассир «Deutsche Bank» с вежливым поклоном принял две замусоленные купюры, а на предложение обратить внимание на год выпуска ласково ответил:
— Я вижу, 1941 год. Но ведь это же доллар! Настоящий доллар!
Позднее, через несколько месяцев, другой немец говорил мне:
— Денежная реформа? Да, знаю. У нас тоже проходила такая! Это было до евро. Тогда сменили всё — и картинку купюры, и номинал. В оборот вышли абсолютно новые деньги.
— Интересно, а сколько она шла по времени и когда закончилась?
— Как закончилась? Она еще продолжается потихонечку.
— Значит, через двадцать лет после объявления реформы какая-нибудь старушка может принести вам в банк устаревшие купюры — и вы их обменяете??!!
— Конечно, обменяем точно, по курсу, да еще спасибо скажем, что нашла время к нам зайти.
От этих слов меня бросило в дрожь. Зачем же надо было зимой 1991 года заставлять многомиллионную страну умирать в километровых очередях, давать на обмен всей наличной массы целой страны всего три дня — 23, 24 и 25 января (со среды по пятницу)? А потом запретить к обращению эти несчастные денежные знаки, заработанные иногда ценой целой жизни. Как же надо не любить и презирать свой народ, чтобы после ужасов войны, голода, карточной системы, тотального дефицита гнать его, как скот, к кассам «обменников»! Плакали тогда все денежки «Солнечного клоуна», а он их собирал всю жизнь…
В 70-е годы профессия артиста цирка из одной из самых непопулярных превратилась в весьма престижную. Цирки стали узаконенным сверху местом развлечения трудящихся, «истинно народным искусством».
Артисты цирка возвращались с огромными, триумфальными победами из-за рубежа. И их в каждом городе всегда встречали первые лица. Первый секретарь обкома, по-сегодняшнему — губернатор, считал за честь встретить знаменитого «гастролера». Прийти с семьей в цирк или принять звезду у себя в обкоме, создать ему наилучшие условия для проживания в областном городе и устроить интересную экскурсию по достопримечательностям, организовать солидные подарки местного производства и позаботиться о выполнении каких-то частных желаний. Начиная с этого времени, то есть с 70-х, и практически до развала СССР артисты цирка почувствовали себя «избранными». Ведь они действительно ежедневно рискуют своей жизнью — воздушные гимнасты, акробаты, дрессировщики.
Таким же образом в стране было продумано и стимулирование артистов. Поскольку большая часть их гонораров за рубежом забиралась, то зарплаты, которые им устанавливались внутри страны, были очень высокими.
К высокой зарплате артистам цирка полагалась прибавка, так называемые «суточные». «Суточные» выплачивались за разъездной характер работы. Разъездная жизнь действительно создает бытовые неудобства — это и вождение ребенка в школу, в детский сад, приготовление пищи, стирка и прочее в походных условиях гостиницы. Поэтому всем цирковым артистам доплачивались еще 75 рублей «суточных».
Таким образом, артисты цирка получали значительно больше, чем артисты кино, эстрады, театра и т. д. Они получали больше, чем большинство остальных граждан нашей страны. Хотя высшая ставка на эстраде была больше цирковой, но концерты, даже у суперзвезд эстрады, не проводились каждый день. Их могло быть максимум 10, 15 в месяц, и это уже считалось много. А в цирке постоянно, за вычетом переездов из города в город и отпуска, артисты ежедневно работали и получали свою зарплату.
Олег Попов, памятуя о военном и послевоенном голоде, всегда вел скромный образ жизни. Конечно, они с женой и дочерью очень хорошо одевались, но вся одежда привозилась из-за рубежа и шла не за счет тех денег, что он получал в стране.
Когда артисты цирка уезжали за рубеж, им также сохранялась зарплата в стране. Это привело к созданию своего рода «жировой прослойки» у многих ведущих артистов. У цирковой элиты собирались очень приличные суммы. Тратить их в Советском Союзе особо было некуда.
Еще во время Отечественной войны руководство страны разрешило цирковым коллективам проводить частные концерты. Помимо того, была установлена так называемая «
Однажды, во время войны, у одного очень известного артиста цирка животные стояли в тупике в товарном вагоне. Там хранились запасы хлеба на всю дорогу, овощей, чтобы кормить животных в многонедельном переезде. Там же стоял и сундук, полный денег. Купюры были просто прикрыты рогожей безо всякого замка. Артист долго скандалил с начальником станции и требовал, чтобы его животных, наконец, отправили. Прибежал ассистент и сообщил, что воры вскрыли вагон. Бросив все дела, артист побежал в тупик. Добежал до вагона, двери распахнуты настежь. Бросился к животным. Слава богу, они живы, здоровы, не покалечены, не поранены. Повернулся к имуществу, сундук, в котором поверх денег лежал недельный запас хлеба, открыт. Хлеб весь украден, овощи украдены, а деньги в огромном количестве не тронуты…
В начале 90-х, когда проводилась безумная павловская денежная реформа, у Олега Константиновича Попова, находившегося тогда за рубежом, пропали
Однажды автору этих строк удалось увидеть тайное тайных. Перед очередной поездкой Олегу Константиновичу потребовалось приподнять одну из плит в гараже, где было хранилище. Там лежало огромное количество разных вещей: старого печенья, старых галет, каких-то французских консервов, коробок конфет и пр. Но основное пространство под большим гаражом на две машины занимали купюры оранжевого цвета. Это были самые крупные купюры — сторублевые. Они лежали ровно, подогнанные в коробках, Лениным наверх.
Он ведь регулярно получал большие деньги, но фактически в стране их никуда не тратил. Был очень экономным человеком, чтобы не сказать прижимистым. Всегда старался экономить даже на еде. Все дни проводил в манеже, готовил новые репризы, клоунады, строгал реквизит, общался с директорами. Выезжал в Союзгосцирк, выяснял будущие гастрольные «разнарядки» — куда, в какой город он запланирован, когда и в какую страну.
Расходов нет. Даже в цирковой столовой недоброжелатели подсмеивались над ним. Они с Саней питались раздельно. Ему казалось, что так будет дешевле.
Откуда взялась эта прижимистость? Думаю, что все идет от войны. От голода, от «барахолки», от страданий того времени.
Не раз через многие десятилетия после окончания войны Олег Константинович просыпался в холодном поту, прибегал к друзьям или жене и говорил: «Господи, какой страшный сон. Я проснулся, а в стране снова голод. Снова голод. Это самое страшное, что только может быть. И нет никакой надежды. Я ведь так тяжело переживал те десятилетия, без хлеба, без еды, что боюсь повторения, как страшного кошмара».