ни письма в бутылке. Вероятно, когда-то
от долгого пребывания на берегу,
почти ослепнув от раскаленной нитки горизонта,
я почувствую, как рога пробивают череп, как ребра
растут и становятся круче, а позвоночник
продолжается, и кожа дубеет, готовая
послужить впоследствии страницами книги,
если только мне доведется вернуться
из пучин после поисков своей ненаглядной.
Звук падучей звезды похож на
треск факела: с зажженным пучком тростника
я вхожу в беспросветную чащу, чтобы
разбудить дрозда. Вот он сидит на ветке,
покрытый инеем, с едва бьющимся – раз в эпоху –
сердцем.
Кто вырвал глаза милосердию?
Кто возьмет в руки голову безумия и спляшет
на рельсах, ведущих за ворота Аушвица?
Кто виновен больше, чем забвение?
Так когда же ты разомкнешь уста?
Когда же твой хрип сольется
с криком дрозда? – пусть
мы сначала не отличим
твой голос от голоса ужаса.
И только потом начнем
различать форму. Подобно тому,
как кроны сосен, растущих на берегу,
с годами становятся зачесаны бризом,
обнажая форму ветра и обреченность речи.
Может быть, потом мы расслышим
шепот некоторых звезд, тех,
что наконец различили
блеск наших глаз.
Любовь – нет нестерпимей муки.
Столько звезд разгорались от этого ярче,
принимая в себя килоджоули
крови, спермы, рая, тоски и слез.
Небытие лишь пещера, никакого
безбрежья, всего лишь пасть,
за краем которой плещется море.
Море света и ты, объятая солнечным стогом,
привстаешь на цыпочки со спины быка,
держась за лиру: дрозд над тобой щебечет,
и я все еще мчусь вприпрыжку,
выбиваясь из сил, стремясь разглядеть
кипенную оборку кружев на твоем бедре.
И на этот раз превращаюсь в рыбу.
Каждый видит то, что не положено смертным.
Но у каждого уста запечатаны ангелом дознаний.
Например, садишься в «мазду», не зная,
что она собрана в городе-призраке, ослепшем
от солнца, взошедшего над Хиросимой.
Как хорошо девушку – звездную ночь
обнимать: луна – грудь Гекаты
льет молоко на зрячие губы.
Как долго потом высится полдень!
Душно в скирдах колоску, клубится кучевое,
жаворонок звенит, никак не уймется.
Что остается, кроме облака и звезды?
Облако совершится, растает, звезда
увянет, растратив мегатонны ярости
на свеченье, на вопрошанье во тьме.
Что остается танцовщику, кроме
пронзенного им ветра? Пригубить
розу облака, влажные его лепестки.
