Звезда погружена в толщу времени,
глаз прощупывает сотни тысячелетий.
Вот почему зрение – царь.
Вот почему Тиресий, лишенный такой силы,
обретает иглу пророчества, способную
заштопать пропасть забвения.
И пронзить каменное сердце.
Настоящий сон тот, в котором снова море.
А не там, где бродишь по улочкам,
подслушивая лепет или возню
любовников за сомкнутыми ставнями.
Но вот выходишь в богатое предместье,
чтобы потеряться в саду наслаждений.
Обретаешь новую кожу – кору и листья,
дожидаешься осени и великого равнодушия,
какому обучался у облака Будда.
Мысли твои отцветают, и лишь корень
слабо мерцает в черноземе безлунной ночи.
Души расшвыриваются ветром,
как сухие листья. Господи, как зябко.
Бескрылые души так же
слабы против ветра, как и их
крылатые собратья. Люди
вместе только потому, что холодно.
Осенью воздух полон безвольных слабых
беззащитных душ, недостойных
ни укора, ни милости. Нищий свет
золотит своды бульвара, гаснет
в ожидании первого снега.
Отчаяние крошит в пальцах мрамор
статуй. Мир, когда-то полный
страсти и тайны, теперь уже ничего
не расскажет, я ничего не услышу.
Две освобожденные от
мраморного савана женщины
перебрасываются вырванным сердцем.
Обескровленное, облепленное
в придорожной пыли, как в муке.
Или – в пудре грима.
Однажды я плыл
вдоль отвесной скалы.
Подо мной синела пропасть, –
здесь глубина равнялась с
самолетной высотой.
Я шел на посадку.
Уже мелькнул затопленный сад,
журавль над колодцем, лавы через овраг,
плетень, левада и застывшие,
как Иисус Навин, деревья.
Волна дышала у стены
прозрачной горой.
И все-таки я выплыл
из сна и получил награду –
увидел, как на берегу в камнях
скользнула юбка и оплелась
вокруг твоих ступней.
Облегчение приносит мир,
населенный только мрамором.
В нем долгая дорога обсажена
посеребренными платанами,
вдали виднеются холмы,
дыхание их совпадает
с дыханием статуй в патио,
куда заходишь для привала.
На указательный палец одной из
