садится горлинка и, погудев,
снова прячется в кроне оливы.
Сначала я узнаю ступни,
белую черточку на ногте безымянного,
и не решаюсь заглянуть
в лицо… Да, здесь, у этих ног
захоронены Луна и Солнце,
галактики, туманности,
голос дрозда и вырванное сердце.
Нельзя увидеть себя.
Нельзя услышать тех,
кто переступил границу мира.
Огромное молчание доносится
с того берега Ахерона.
Не умещаясь в границах мыслимого,
оно, молчание, вызывает
бессмысленную веру,
ту, что рождает музыку.
Как много было солнца в море.
Голоса и всплески прыгающих с пирса
мальчишек теперь вызывают грусть.
Как много поисков прошло
через тебя, что впору
игольному ушку соткать
дромадера. Ты искал подобно ветру,
чтобы, наконец остановившись
с пустыми руками, всмотреться
в то, что дороже любой цели:
рассвет и море, парус
прокалывает горизонт.
Взросление лишает страха смерти.
Остаются лишь мысли о том, как пройдет
путешествие по великой реке к морю.
А что если придется
плыть на плоту – длинном,
составленном из бревен,
шалаш и костер на железном листе,
темные берега, населенные церберами,
и ты решаешься искупаться.
Выныриваешь в страхе, что миновал
твой плот, что не уцепиться за сучок,
что рассвета не будет, что одиночество
и безразличие никогда, никогда
не разожмут объятия.
Все главное в жизни
было придумано.
Все важное происходило
помимо усилий.
Вот отчего ты питал
любовь к изобретателям и
утешался искусством.
Вот почему никогда, никогда
не сбываются сны.
Напротив, реальность стремится
стать их плотью. Такова
сила воображения.
Я видел, как луна ткала тебе саван.
Но я не двинулся с места.
Я видел, как в полдень
ящерка на раскаленном камне
всматривалась в тебя, трогала язычком.
Наши дети – ветер и высота –
рождены, чтобы унести наш пепел.
Песнь наполняет дерево роста.
Новое время пускает корни в небо.
