перед плотиной сумрака,
и только крик дрозда прорезает ход
первым лучам, и дева
оставляет вас на балюстраде
приморского отеля –
одного, без дыханья,
в рубашке, вымоченной кровью на груди,
по которой вы шарите руками,
прежде чем сползти на пол
и застыть с усмешкой на губах.
Так приходит новое время –
с корзиной в руках, полной
свежих румяных плодов:
яблоки, персики, сочные груши, –
каждый плод молодильный
или несет простое бессмертие,
возможность досмотреть до конца
на лучших местах амфитеатра,
из раковины которого
родились и шагнули в мир: красота
и война, шепот любви и зубовный скрежет,
жестокость и отчаяние,
безрассудство и смелость,
вся палитра искусства,
где нет только одной краски –
милосердия.
Что я ищу? Сколько еще моему лицу
терпеть маску боли, оковы
искореженных черт.
Только под лунными ладонями Гекаты
лицо способно вернуться к себе,
взглянуть с остывающих простыней
на опущенную в бухту лестницу.
Ноги босы, холодные скользкие камни,
ночевка в Ялте, в подъезде дежурной аптеки.
Мне снилась ты, покуда в окошко
то и дело стучались сердечники,
пустырник, валерьяна, а мне белладонну,
я встал и спросил: дайте мне белладонну,
я хочу, чтобы мои зрачки воссияли и чтобы
вокруг все было смыто бледной кровью Гекаты.
И так я пойду с вырванными веками,
с раковинами вместо них,
осока располосует
самой страшной на свете казнью,
оставит по капельке росы. Муравей
вскарабкается и пригубит.
Не понять, как я полюбил море.
Подобно лучшей гончей,
я слышал его еще с подножки
пассажирского вагона, мерным ходом
пересекавшего каспийский полуостров.
Учуяв этот запах, я мчался за горизонт,
то и дело подпрыгивая от нетерпения,
чтобы разглядеть наконец полоску блеска,
ослепнуть от нее, услышать вскоре
раскатистый шум прибоя, с шипением
роющегося в отвалах сизой мелкой
миндалевидной ракушки. О, море!
Как ты стало таким, отчего ты
вспарываешь мне грудь вздохом?
Что я жду на твоем берегу? –
бесконечно следя, как лезвия чаек
пластуют холмы бриза.
Нет, я не жду ни плота, ни корабля,
