Александр Харонов – Миллиардер по ту сторону (страница 4)

Макс сглотнул.

– Нет, – сказал он тихо. – Не может быть.

Он рассмеялся – нервно, коротко.

– Это уже диагноз. Конкретный такой диагноз. С историческим уклоном.

– You invited me, – напомнил голос. (Вы пригласили меня)

Макс замер.

Вчерашний вечер всплыл в памяти – свеча, круглый стол, дурацкие вопросы, имя, брошенное шутки ради.

– Это… – он запнулся. – Это была шутка.

– I do not understand jokes about invitations, – последовал ответ. – Especially after death. (Я не понимаю шуток про приглашения, особенно после смерти.)

Макс сел обратно на кровать. Ноги перестали его держать.

– Ладно, – сказал он. – Допустим. Просто допустим. Я не сошёл с ума.

– Sensible approach, – одобрил голос. (Разумный подход)

– Нет, не sensible. Это отчаяние.

Он потянулся к тумбочке, нащупал телефон дрожащими пальцами и разблокировал экран.

– Сейчас проверим, – пробормотал он. – Сейчас ты скажешь что-нибудь, а я попробую записать.

– I am not speaking, – заметил Рокфеллер. – I am thinking. (Я не говорю, я мыслю)

Макс замер.

Он нажал «запись».

Тишина.

– Чёрт, – сказал он. – Конечно. Даже галлюцинации у меня нестандартные.

Он посмотрел на старика.

– Говори. Медленно. Одно слово. Потом пауза.

Рокфеллер явно был недоволен, но кивнул.

– John.

– Джон, – повторил Макс, проверяя себя.

– Rockefeller.

– Рок… феллер.

Он вдруг понял, что страх отступает. Не исчезает, нет. Просто уступает место другому чувству – рабочему, знакомому.

Он что-то разбирал. А значит, ещё был собой.

– Ладно, Джон, – сказал он, убирая телефон. – Если ты правда здесь… нам придётся очень много разговаривать. И очень медленно.

Рокфеллер посмотрел на него с тем же вниманием, что и раньше.

– I have time, – сказал он. – Much more than I expected. (У меня есть время, – сказал он. – Гораздо больше, чем я ожидал.)

Макс слабо усмехнулся.

– А вот у меня, похоже, начались проблемы.

Психологический надлом

Когда первые фразы были произнесены, Макс вдруг понял: самое страшное – не то, что в комнате сидит призрак.

Самое страшное – что он привыкает.

Мозг, этот ленивый предатель, уже начал подстраиваться. Уже пытался встроить происходящее в какую-то модель. Если это иллюзия – значит, иллюзия стабильная. Если галлюцинация – значит, хроническая.

Макс встал и медленно прошёлся по комнате. Каждый шаг был проверкой: пол твёрдый, стены на месте, тело слушается. Он подошёл к окну, отдёрнул штору. Утро было обычным. Слишком обычным.

Машины ехали. Люди шли. Мир не знал, что у него в квартире сидит призрак миллиардера.

– Ты… – начал Макс и осёкся.

Слова путались. Он знал английский, но не для этого. Не для разговоров с мёртвыми. Он говорил короткими, обломанными фразами, словно боялся, что сложные конструкции рассыплются по дороге.

– You… stay? – спросил он. – Or go? (ты остаешься или уходишь)

Рокфеллер посмотрел на него так, будто вопрос был странным.

– I do not know how to go, – ответ пришёл медленно. – I did not plan to stay. (– Я не знаю, как уйти, – я не планировал оставаться.)

Эта фраза ударила сильнее, чем признание.

Не планировал остаться.

Значит, это не временно. Не сон. Не ошибка.

Макс почувствовал, как внутри поднимается волна – не паника, а холодная, вязкая мысль:

А если это навсегда?

Он сел на край стола, машинально открыл ноутбук и тут же закрыл его. Не для работы. Просто жест. Привычка. Якорь.

– If I… crazy? – спросил он, не глядя на старика. – You… real?

Рокфеллер долго молчал. Слишком долго.

– From my point of view, – сказал он наконец, – you are alive. I am not. (С моей точки зрения, – ты жив. А я нет.)

– Это не ответ, – выдохнул Макс.

– It is the only honest one (Это единственный честный вариант)

Макс усмехнулся. Горько.

– Психиатры тоже любят честные ответы, – сказал он по-русски, уже не заботясь о том, поймёт ли собеседник.

Он представил себе кабинет: белые стены, внимательный взгляд, блокнот. «И давно вы видите этого человека?»

Он представил, как объясняет, что призрак знает историю, задаёт вопросы, раздражается, когда его просят говорить медленно.

Очень убедительно, – подумал Макс.

Он подошёл к старому фото на полке – там был он сам, лет десять назад, с сыном. Фото было реальным. Осязаемым.

– If you not real, – сказал он, подбирая слова, – you cannot know this. – (Если ты ненастоящий, то не можешь этого знать.)

Он задал простой вопрос. Очень личный. Такой, который не мог вытянуть ни интернет, ни память.

Рокфеллер ответил.