Александр Харонов – Миллиардер по ту сторону (страница 24)
Он поднял палец:
– Ты всё ещё живёшь так, как будто должен защищаться от прошлых начальников, которых давно нет.
Макс резко встал. Он вспомнил, что вот только что сам поведал миллиардеру о своей первой работе в качестве бухгалтера на одного самодура.
Макс заговорил, нервно, захлебываясь от возмущения:
– Ты не понимаешь… Там был ребёнок… Меня уволили по статье… Без денег… После драки, да… Но он сам…
– Я понимаю, – перебил Рокфеллер. Голос был тихим, но твёрдым.
– Я тоже начинал с унижений. Просто в твоей стране это делают грубее, а в моей – улыбаясь.
Он добавил:
– И давай проясним сразу:
я не собираюсь делать из тебя офисного солдата. И не собираюсь загонять тебя в коллектив, где ты снова будешь чужим.
Он сделал паузу, почти примирительно:
– Но и оставаться в положении «я сам по себе, лишь бы меня не трогали» – это тоже тупик.
Макс сел обратно.
Усталый.
Не побеждённый – выжатый.
– Мы ещё не строим путь, – сказал Рокфеллер. – Ты прав. Данных пока недостаточно.
Он слегка усмехнулся:
– Но одно я могу сказать уже сейчас.
Макс поднял взгляд.
– Ты не ненавидишь работу. Ты ненавидишь бесправие.
И это – очень важная разница.
Макс долго молчал.
Слишком долго.
Потом вдруг хрипло усмехнулся – без радости:
– Знаешь, что самое смешное?
Он потер лицо ладонями.
– Мне уже не двадцать. И не тридцать. И даже не сорок «чуть-чуть».
Он поднял на Рокфеллера уставшие глаза:
– Раньше говорили:
Он фыркнул:
– Тогда я ещё отмахивался. Думал – ерунда, страшилки для ленивых. А теперь…
Он замолчал, подбирая слова.
– Теперь это звучит как приговор, который просто зачитали позже.
Он резко выдохнул:
– Я не верю в «новую жизнь». Слишком много попыток было. Слишком много раз я начинал – и каждый раз заканчивалось одинаково.
Он ткнул пальцем в пол:
– Смотри: по-старому – жить нельзя, а по-новому – я не умею.
Голос сорвался:
– Это и есть ловушка. Не бедность даже. А ощущение, что выхода нет.
Он горько усмехнулся:
– Знаешь, что самое мерзкое? Я ведь понимаю, что дальше – ничего хорошего.
Он говорил быстрее, будто боялся остановиться:
– Ни карьер. Ни внезапных прорывов. Ни «вдруг попёрло».
Он пожал плечами:
– Максимум – доскрипеть. Как старая дверь. Не развалиться совсем.
Платить счета. Не заболеть серьёзно. Не остаться совсем одному.
Он посмотрел в окно, где медленно падал снег.
– И всё.
Тихо добавил:
– И ведь я не дурак. Я это понимаю. По-старому ничего не будет. Но и сил верить, что может быть иначе, у меня почти не осталось.
Он повернулся к Рокфеллеру:
– Так что если ты сейчас скажешь «никогда не поздно» или «всё в твоих руках» …
Он устало махнул рукой:
– …я даже злиться не буду. Просто не поверю.
В комнате снова стало тихо.
Но это была уже другая тишина – не защитная, а обнажённая.
Рокфеллер не ответил сразу.
И впервые за всё время на его лице не было ни иронии, ни наставничества.
Только внимательное, тяжёлое присутствие человека, который слишком хорошо знал, что такое начать поздно.
Рокфеллер долго смотрел на Макса. Так смотрят не на жалующегося – а на человека, который только что дошёл до края.
Потом сказал всего одну фразу:
–
Он замолчал.
Ни продолжения.