Александр Харитонов – Верь в себя (страница 3)
Это было ничто.
Но это был шаг.
И вот – главное открытие:
Она поняла —
тело её принадлежит другим.
Но разум – только ей.
Если она сохранит мысль – она свободна.
Если она вырастит в себе язык, который никто не отнимет – она непобедима.
Пусть все считают, что внутри неё – пустота.
Пусть.
Она строит империю. Внутри. В тишине. С первого слова.
Глава II – Хозяйка
Особняк, в который её привезли, был старым. Каменные стены источали сырость и страх. Рядом шумела река, и в туманные дни в комнатах пахло гнилыми досками и болотной водой. Двор – узкий, замкнутый, с садом, давно переставшим цвести.
Это был дом, но никто не называл его так. Здесь не жили. Здесь выживали.
Слуги – не люди, а тени. Они двигались по дому, не поднимая глаз, как вода – вдоль трещин.
И в центре всего этого – она. Хозяйка жена Гальбуса.
Высокая, сухая, с лицом, натянутым, как старая ткань. Волосы – чёрные, как вороньи крылья, и так туго стянуты, что кожа на лбу казалась натянутой до боли. Губы – узкие, взгляд – без дна. Её звали Гальвия Секста, но никто не осмеливался произносить имя. Все говорили: «она», «госпожа», «мать ночи» – и замолкали.
Говорили, что у неё был ребёнок, который умер. Или был убит. Или сбежал.
Говорили, что ночью она ходит босиком по дому и шепчет имена.
Никто не знал, правда ли это.
Но все чувствовали, что боль в ней – это не слабость. Это яд.
Уиром в доме Ливии дали миску пшеницы, пахнущую пеплом. Подала её старая рабыня с дыханием, как трупный запах.
– Как тебя звать? – хрипло спросила она.
– Меня не зовут. Меня толкают, – ответила Ливия.
– У всех есть имя. Даже у собаки.
– Значит, я – не собака. Ниже.
Старуха усмехнулась.
– Тогда придумай себе имя. Пока его ни придумали за тебя.
Позже, в подвале, где стены плакали от сырости,
где крысы гуляли, как у себя дома,
где девочки спали вповалку на соломе,
Ливия нашла уголёк от печи.
Пальцы дрожали. Она знала: поймают – будет больно.
Но боль она знала.
Страх – знала.
А имя – нет.
Она подошла к стене и написала: L.
Потом – ещё буквы. Вспомнила слово, которое однажды услышала, пока госпожа диктовала писцу:
Livia.
Её не звали так. Но она узнала это имя, как человек узнаёт своё отражение после долгих лет темноты.
– Меня зовут Ливия, – прошептала она.
Эхо повторило её имя, как будто впервые признало её существование.
С этого дня она говорила себе по утрам:
– Я Ливия. Я думаю. Я вижу. Я помню.
Не вслух.
Про себя.
Но каждый раз – громче.
Однажды в подвале, где девочки спали, как щенки в коробке, к ней прижалась Капля – маленькая, всегда плачущая.
– А ты кто? – прошептала она.
Это был не просто вопрос. Это был вызов.
– Ливия, – ответила она.
– Красиво, – пробормотала Капля и засопела.
Это было первое «да». Первое подтверждение, что имя – живое.
На следующее утро всё пошло не по распорядку.
Обычно – крики. Ведро воды на голову. Бегом в хлев.
Но в тот день – тишина.
А тишина в доме рабов – как запах гари в храме: значит, что-то горит, даже если ты не видишь пламя.
На кухне стояла Кассина.
Толстая, как мешок с ячменём. Глаза – жирные, губы – кислые. В руках – мерная палка, покрытая зарубками. Каждая – удар.
– Кто украл хлеб из кладовки?
Молчание. Даже мыши не скреблись.
– Ладно, – сказала Кассина, поворачиваясь к столу. – Получат все.
– Это я, – сказала Ливия. Спокойно. Без надрыва.