Александр Гуров – Первый реактор Курчатова (страница 4)

Внутри цеха свет становился гуще. Где-то на верхнем пролёте негромко постукивали инструменты – смена ночников сдавалась дневным. Ник шёл знакомым маршрутом. Всё на своём месте: катушки, шуршание бумажных бирк-лейблов, забытая каска на чужом крючке.

Навстречу прошёл молодой техник с переносным кейсом, коснулся рукой каски Ника, кивая, и слишком долго задержал взгляд, будто пытался вспомнить слово «здравствуйте».

Ник замедлил шаг, прислушиваясь. Никаких «сигналов», никаких «аномалий». Просто утро, просто работа. Он ускорил шаг, выбрасывая из головы ночной звонок и Ленино лицо в голубом свете. Рабочая рутина, как штурманская карта в плохую погоду: держись линий. Цифры на приборах выровняют тебе голову лучше любого сна

Перед лестницей на уровень пульта его догнал сухой бас Климова по рации – слова распались на треск, как лёд под каблуком: «…склад… ложное… повтор…». Ник поймал себя на том, что облегчённо выдохнул: если «ложное», значит, система живая, система отличает шум от сигнала. Значит, всё под контролем.

Он положил ладонь на холодные перила и пошёл наверх – к инструктажу, где всё должно быть по бумаге, по фразам, по регламенту. Там, где начальник Соловьёв всегда точен до слога. Там, где смех Лихачёва обычно возвращает людям цвет лица.

И всё равно где-то на грани слуха оставалось ощущение, будто сама станция тихо шепчет, но не тебе. И не сейчас.

На втором уровне воздух был суше, лампы ярче, а порядок строже. Здесь не прощали хаоса: шаг влево – табличка, шаг вправо – жёлтая разметка. Ник всегда любил это чувство, будто мир собирается в ровные линии. И пока ты внутри этих линий, тебе ничто не угрожает.

В небольшой аудитории с облупленными стенами уже собралась смена. Несколько человек сидели полукругом, кто-то лениво листал инструкции на планшете, кто-то крутил каску в руках. Лихачёв, как обычно, устроился ближе к центру, развалившись на стуле, и, едва завидев Ника, ухмыльнулся:

– Ну здравствуй, Соколов. Живой? А то говорят, у инженеров нервная система слабее, чем у кошки на морозе.

Ник буркнул что-то в ответ и сел рядом. Ему было не до подколок.

Дверь открылась, и вошёл начальник смены Соловьёв. Высокий, седой на висках, с суровым взглядом. Обычно его голос звучал ровно, отточенно, будто каждое слово заранее выверено. Сегодня же он начал привычный инструктаж так же, но через пару фраз что-то сбилось.

– Безопасность первоочередна. Запрещается… э-э… запрещается использование средств не по назначению… запрещается использование средств не по назначению, – повторил он вдруг тем же тоном, словно заело пластинку.

Все насторожились. Даже Лихачёв. Секунду в комнате звенела тишина, только шум вентиляции. Ник почувствовал, как мурашки побежали по спине.

Соловьёв моргнул, будто возвращаясь к реальности, и продолжил:

– …в случае срабатывания сигнализации – порядок действий прежний. Проверка датчиков, вызов ответственного.

Ник взглянул на Лихачёва. Тот хмыкнул и, словно желая разрядить обстановку, громко сказал:

– Да не переживайте, мужики. У каждого мозги иногда заедают.

И рассмеялся. Смех был слишком резкий, гулкий, будто в пустом коридоре. И слишком долгий. Люди переглянулись, но не поддержали. Смех повис сам по себе, сухой, без эха, и только потом оборвался, как лопнувшая нить.

– Всё в порядке, – пробормотал Соловьёв и посмотрел прямо на Ника. В его взгляде мелькнуло что-то непонятное, чужое.

Ник отвёл глаза.

После инструктажа люди поднялись, шум стульев резанул по ушам. Ник вышел вместе со всеми в коридор. Белые стены, жёлтые линии на полу, всё стерильно и упорядоченно. Но шаги эхом разлетались слишком гулко, как будто коридор стал длиннее, чем вчера.

Над головой дрожали лампы дневного света. Не моргали, не тухли. Просто светили чуть жестче, чем нужно, выдавая синеву, как в морге. Ник тряхнул головой. Глупости.

Из бокового прохода выскользнула Вера – лаборантка, всегда на ходу, волосы в хвост, планшет прижат к груди. Сегодня в её взгляде было что-то чужое: покрасневшие глаза, лицо бледное, на висках бисеринки пота. Она едва не врезалась в Ника, остановилась на шаге и сухо кивнула.

– Ты как? – спросил он автоматически.

– Нормально, – отрезала она и пошла дальше.

Но Ник заметил: её рука машинально теребила запястье, и на коже были свежие царапины.

В цехе ударил в нос привычный запах масла и горячего металла. Где-то сверху гремели трубы, вибрация шла через пол, перекатываясь в кости. Станция всегда дышала так, но сегодня дыхание казалось сбивчивым.

– Соколов! – окликнул кто-то с пролёта. – Проверь контакты на третьем щите, там опять сбой на линии.

Ник кивнул и пошёл по жёлтой разметке. Под ногами гул усиливался, будто сама станция стонала. Вибрация была почти незаметна, но мозг цеплялся за неё, как за лишний звук ночью.

Он остановился у перил, посмотрел вниз: огромный зал с катушками и трубами лежал под ним, уходя вглубь. Металл поблёскивал, стрелки приборов замирали на одинаковых делениях. Слишком одинаковых. Будто их кто-то заморозил.

Сзади догнал Лихачёв, хлопнул его по плечу:

– Что уставился? Красоту запоминаешь?

Ник пожал плечами.

– Просто… сегодня всё какое-то…

– Да брось. Это мы с похмелья какие-то, а станция как часы. – Лихачёв хохотнул, но смех прозвучал глухо, в стенах не отозвался.

Ник снова взглянул вниз, и ему показалось, что в глубине зала кто-то стоит между труб. Фигура, едва различимая, серая, не двигается. Он моргнул – и там уже пусто.

Пультовая встретила его ровным светом экранов и размеренным жужжанием вентиляторов. Здесь, как нигде, чувствовался порядок: кнопки в линию, циферблаты в ряд, стрелки каждая на своём месте. Ник всегда любил этот зал за предсказуемость. Ты заходишь и видишь, что всё под контролем.

Соловьёв стоял у центрального стола, что-то отмечая в журнале. Его рука двигалась быстро, но буквы выходили ломаными, угловатыми, будто он писал через силу. Ник отвёл взгляд, неприятно было смотреть.

Он занял свой пост, провёл пальцами по клавишам, на экране побежали стандартные тестовые строки. Графики ровные, линии стабильные. Сердце Ника чуть отпустило. Всё работает, всё в порядке.

И вдруг – резкий вой сирены.

Комната вспыхнула красным светом, стрелки дрогнули. Ник вскинул голову, но уже через секунду всё погасло. Сирена умолкла, экраны вернулись к зелёному. Будто ничего не было.

– Ложное, – сказал кто-то.

– Проверить протокол! – рявкнул Соловьёв, но в голосе его всё ещё дрожала та же нота, что и утром на инструктаже.

Люди засуетились: кто-то проверял датчики, кто-то бежал к телефону. Всё быстро встало на место, никакой аварии, просто сбой системы.

Ник выдохнул. «Всё нормально».

– Ух, – протянул Лихачёв и, как всегда, громко захохотал. – Да вы бы видели свои лица! Будто уже гроб заказывали.

Он смеялся слишком долго. Смех не был весёлым. Сухой, выжатый, будто из него лилась не радость, а пустота. Ник поймал взгляд Веры: она смотрела на Лихачёва, прижав ладонь к губам.

Смех оборвался резко. Лихачёв вытер глаза и прохрипел:

– Ну что, работаем, господа.

Ник снова уставился в экран. Линии на графике были ровные. Слишком ровные.

Коридор к лабораторному блоку был тише остальных. Ни вибрации пола, ни привычного гудения вентиляторов. Только ровный белый свет и гул в голове. Ник всегда старался проходить его быстро: здесь витало что-то чужое, не из его «ядерного» мира.

За стеклянной перегородкой мелькнула фигура. Он узнал её мгновенно, даже по походке. Лена. Его жена. Она шла рядом с Ириной Полянской, ещё одной из научной группы. Обе в белых халатах, с папками и планшетами. Они что-то обсуждали, и Ник непроизвольно замедлил шаг.

Лена подняла голову, и их взгляды встретились. На секунду. Всего лишь секунду. Но в её глазах не мелькнуло узнавания. Будто он был прохожим, каким-то объектом в коридоре. Будто она видела его насквозь и не задержала ни крупицы внимания.

Ник прижал к груди папку с отчётами, стараясь не выдать, что это задело.

– Привет, – выдохнул он.

Лена не ответила. Ирина что-то сказала ей тихо, они обе свернули за угол, растворившись в белом свете.

Ник остался стоять. В груди сжалось неприятное чувство, как будто знакомого человека подменили. Словно ночью, у телевизора, он действительно видел не жену, а кого-то другого.

Сзади его догнал Лихачёв:

– Ты чего, Соколов? Девок разглядываешь?

Ник дёрнулся, спрятал лицо в бумагах.

– Работаю, – коротко бросил он.

Но сердце не отпускало.

Запахи в столовой всегда были одинаковыми: капустная похлёбка, прогорклое масло и чай, который заваривался литрами и всегда был мутным. Ник любил сюда заглядывать хотя бы ради шума – разговоры сбивали внутреннее напряжение.

Сегодня шум был другим. Тише. Гул голосов не заполнял зал, а распадался на короткие фразы, сказанные вполголоса. Люди сидели ближе друг к другу, спинами к стенам, будто это давало им опору.

Ник взял поднос – чай, булочка, котлета – и сел рядом с Вадимом. Тот ковырял вилкой макароны, не притронувшись к еде.